— Я чувствую то же самое, — вдруг проговорил он с нежностью, — давай покончим с едой, и тогда мы останемся одни.
После Эйлида часто вспоминала, какой это был странный обед: они с Дораном все глядели друг на друга и не замечали, что кладут в рот.
Наконец лакей убрал со стола и унес его, оставив Дорана сидеть со стаканчиком бренди в руке.
Эйлида тихонько вздохнула и откинулась на подушки.
— Теперь мы можем поговорить, — сказала она.
Доран поднялся и поставил стаканчик бренди на столик. Потом присел к Эйлиде на постель и спросил:
— Ты именно этого хочешь?
Она взглянула на него, и глаза были красноречивее слов.
— Ответь мне, — настаивал Доран.
— Хочу, чтобы ты… поцеловал меня, — прошептала она.
— Я тоже этого хочу, любимая.
Она думала, что он наклонится к ней, но, к ее удивлению, он встал, запер дверь и обошел вокруг кровати. Сбросил халат и прилег на подушки рядом с Эйлидой. Она этого не ждала и немного испугалась.
Доран обнял ее и шепнул:
— Так мне удобнее целовать тебя!
Он целовал ее глаза, маленький носик, а когда она запрокинула голову, целовал шею.
Эйлида испытывала необычные, незнакомые ощущения, такие дивные и возбуждающие… они казались ей воплощением того, что она искала в своих мечтах.
Потом его сердце билось над ее сердцем, его руки касались ее тела, и было так, словно он уносил ее к солнечному небу, где нет ни страха, ни зла, а только он, только он один…
Она поняла, что это и есть любовь — такая, какую она не ожидала найти никогда.
Прошло много времени, за окном стало совсем темно. Занавески не были задернуты, и Эйлида увидела первые вечерние звезды, сияющие на деревьями Беркли-сквер.
Она тихонько спросила:
— Ты и вправду любишь меня?
— Я полюбил тебя сразу как увидел, — ответил Доран.
— Это правда?
При свете свечей, горящих возле кровати, он заметил в ее глазах удивленное недоверие и сказал:
— Правда! Но я был вынужден очень долго ждать, прежде чем открыть тебе это.
Эйлида засмеялась.
— Не так уж и долго на самом деле. Мы женаты всего неделю!
— Это был миллион лет! — заявил он. — Но я приготовился ждать, пока ты перестанешь ненавидеть мужчин и меня в особенности.
— Как я могла быть такой глупой?
— Это было объяснимо.
— Я потеряла столько времени… А ты ведь мог целовать меня!
— Я постараюсь наверстать упущенное, — пообещал он и поцеловал ее в лоб, а Эйлида с любопытством спросила:
— Ты в самом деле полюбил меня, когда увидел в первый раз в банкетном зале?
— Я понял, что никто не может быть прекраснее… несмотря на смешную сверхразукрашенную шляпу, твой боевой флаг!
— Ты это понял?
— Я понял, когда увидел, как ты стоишь, такая гордая, перед этими лавочниками, что именно тебя я искал во многих странах мира, но никак не мог найти.
— Ох, дорогой Доран… какая романтика!
— Для меня это было как откровение, — серьезно проговорил он. — Мне думалось, что от тебя исходит божественный свет… я не рискнул потерять тебя.
— Потому ты и женился на мне таким странным образом?
— Я ужасно боялся, что кто-нибудь отнимет тебя у меня.
Эйлида поняла, что он имеет в виду приятелей Дэвида, членов клуба «Уайтс».
Она придвинулась к нему поближе и попросила:
— Расскажи, как ты был в клубе первый раз и узнал… о нас.
— Я действительно был в клубе впервые, — начал объяснять Доран, — и услышал, как Дэвид говорил, что его травят кредиторы. Понял, в каком он отчаянии.
— Тебе стало жаль его?
— Очень жаль, тем более что я в свое время пережил примерно то же. Мне захотелось ему помочь.
— Это было великодушно.
— Вероятно, это было нечто большее. То, что руководит всеми нами… и оно привело меня к тебе.
— О, Доран, я убеждена, что ты прав, но продолжай!
— Я приехал в Блэйк-холл, еще толком не зная, как мне поступить в связи с долгами твоего брата, но тут я увидел тебя, и все стало на свои места.
— И тогда ты купил дом… имение… и меня.
— Я купил бы солнце, луну и звезды, если бы все это включало тебя!
Эйлида вздохнула.
— Как я могла быть такой глупой, чтобы ненавидеть тебя? Я должна была сразу почувствовать то же, что и ты.
— Ты была сильно напугана этим отвратительным человеком, которого я убью, если он только посмеет к тебе приблизиться. Он внушил тебе предубеждение против всех мужчин, в том числе и против меня.
— Ты понимаешь, что теперь я люблю тебя?