— Эмилия?
Она профессионально умела заставать врасплох. Александр подошёл к окну, взглянул на парк, смахнул пальцем невидимую пылинку с панорамного стекла, прозрачного изнутри, но абсолютно непроницаемого снаружи. Взял паузу, словно готовился нырнуть на неизведанную глубину.
— Что-то случилось?
— Нет-нет! — Ему почудилось, что она виновато улыбается. Александру живо представилось её покрасневшее лицо, стыдливо опущенные ресницы, изогнутая линия чуть подрагивающих в нерешительности губ. В деталях. Как на том злополучном балу. — Мне просто… просто совсем не с кем поговорить.
— Он вас обидел? — Александр прекрасно помнил, зачем дал ей свой номер. Ему казалось, что Эмилия лишь тянет время, пытаясь подобрать слова.
— Нет! — Эмилия вскрикнула. — Нет, — добавила мягче, но Воскресенский услышал, что она врёт. — Он просто… Просто у него проблемы на работе. И он разозлился. Он запер меня в комнате, запретил выходить, забрал телефон.Я звоню с номера моей домработницы. Он сейчас уехал.
Александр был почти уверен в том, какие именно проблемы преследовали господина прокурора и что эти проблемы — дело его рук, рук Воскресенских. Он готов был проклинать своё богатое воображение, которое подкидывало ему ужасные картины.
Он будто бы своими глазами видел, как чёртов прокурор тащит её за локоть по лестнице, как швыряет её — такую тонкую и хрупкую — в комнату и запирает дверь, чихая на её плач и протесты. Это из-за него. И определённо ещё и из-за того, что она тогда села к нему в машину…
— У меня есть надежные люди в полиции.
— Пожалуйста, не надо, — она взмолилась. Александр привиделось, как она трепетно прижимает руки к груди, подаётся вперёд, смотрит на него снизу вверх, полными слёз глазами… Проклятое воображение!
— Если хотите, я пришлю за вами своего человека.
— Это будет вторжение на частную территорию. У вашего человека и у вас будут проблемы. Пожалуйста, Александр. Просто поговорите со мной…
Она просила. Не с гонором, не с пренебрежением, как Лена просила пополнить кредитку, вкладывая между строк «ты мне должен» одним лишь взглядом. Она просила, как просит слабая женщина сильного мужчину. Просила так, что невозможно было сказать «нет».
— И как часто он предлагает вас своим друзьям? — съязвил Александр в последней попытке скинуть с себя путы. Она обволакивала его, как паучиха вплетает в паутину незадачливую муху.
— Ни разу, никогда. Понимаете, он очень жаден… жаден до таких вещей. Мы вместе уже три года, и за эти три года… — она сделала паузу, словно раздумывая, и наконец, словно бы уговорила сама себя. — Он просто напился.
Надо же, а ему предложил. Лицемерная прокурорская свинья. Заискивать решил. А за спиной творит дерьмо. Только Воскресенскому эти манипуляции как семечки.
Почему-то всплыла в памяти фраза «Любовь живёт три года». Наверное, очередной модный романчик, которые Лена читала перед сном. Так ли это на самом деле, Александру узнать так и не удалось. Их отношения с женой на протяжение всех десяти лет были такими же ровными и безжизненными, как пустыня.
Отношения Данила и Лили напоминали американские горки: они могли всерьёз поцапаться даже на семейном обеде, однако, спустя час Данил выходил с красной, довольной рожей и сбитой набок бабочкой откуда-нибудь из библиотеки или гостевой ванной. Демид на работе иногда мечтательно улыбался и посылал кому-то цветы. Александру порой казалось, что в своих личных отношениях его младшие братья за свои двадцать восемь и тридцать один пережили по отношению к женщинам весь спектр эмоций, кроме равнодушия.
Равнодушие, видимо, осталось для старшего брата.
Да, черт возьми, он был чудовищно одинок и несчастлив в своём браке, почему-то только сейчас Александр признался в этом самому себе.
— Вы ему надоели.
Отвращение, недоумение, злость и чёрт знает откуда взявшаяся ревность — эти чувства, словно градины, навязчиво барабанящие по жестяной крыше, пробивали брешь в его броне. Александр привык воспринимать всё с холодной головой, сдержанно и отстранённо. Привык жить, мыслить и действовать по давно обкатанному алгоритму, а сейчас он блуждал в собственных ощущениях, терялся, словно слепой.
Её голос хотелось слушать.
Хотелось бросить трубку и не слышать, не воспринимать ужасающий смысл слов, этим голосом сказанных.
Он не хотел ничего знать о ней и хотел знать всё одновременно.
— Знаете, ведь я на самом деле хотела уехать в ту ночь. Тогда, когда вы встретили меня на дороге. Но я вернулась. Сама. Потому что однажды я уже уходила и, Паша… он нашёл меня… сказал, что куда бы я ни ушла, он всегда найдёт… и тогда… тогда я пожалею, что родилась на свет. Поэтому я не стала дожидаться, когда он вернёт меня сам. Я, правда, надеялась, что меня собьёт машина…