— Чего вы хотите? — устало произнёс Александр. Он вдруг ощутил себя измотанным, словно Эмилия только что переложила на его плечи часть своего груза. А ведь он никогда не отличался особой эмпатией.
Александр никогда не задумывался, каково живётся в их мире женщинам. Каково быть безвольным объектом чужих желаний, безропотным исполнителем чужих прихотей. Каково это потерять себя в угоду другим. Взгляд Лены, полный ненависти, тот взгляд, которым она смотрела на него во время «суда» — тревожный звонок, превратившийся вдруг в пожарный набат. До сегодняшней минуты ему было плевать…
— Не знаю. Я уже ничего не хочу. Ничего. Я уже забыла, каково это, что-то хотеть…
Она подтвердила его мысли.
— Вы потеряли жену. Мне очень жаль. Наверное, вам очень одиноко…
— Моя личная жизнь не обсуждается, — он резко осадил её.
Этот внезапный переход, как ведро ледяной воды, остудил его, вернул в реальность. Он был свободен. А женщина, сидя в заложниках в собственной комнате, пыталась ему сочувствовать. Какая глупая ирония.
— Простите меня. Александр, простите, — она снова взмолилась. Александр услышал, как в её голосе дрожат слёзы. Почувствовал себя последней тварью. — Можно я вам просто спою?
Не дожидаясь ответа, она тихо затянула. Александр узнал эту песню с первых слов. Старинный русский романс.
«Не уходи, побудь со мною,
Здесь так отрадно, так светло.
Я поцелуями покрою
Уста, и очи, и чело».
У Эмилии был удивительный тембр, очень низкий, грудной. Она была рождена, чтобы петь романсы или блюз. Рождена, чтобы её слушали, чтобы ею восхищались. Эмилия казалась ему певчей птицей, запертой в высокой башне. Там, где её пение больше никто никогда не услышит. Её голос удивительно правильно скользил по нотам, лишь на верхних он срывался на шёпот — Эмилия плакала или старалась не шуметь.
«Не уходи, побудь со мною.
Я так давно тебя люблю.
Тебя я лаской огневою
И обожгу, и утомлю».
Слишком пронзительно. Слишком чувственно. Становилось жарко, корпус телефона раскалялся в ладонях, Александр уткнулся лбом в прохладное стекло окна. Он был не в силах нажать на отбой.
«Восторг любви нас ждет с тобою…
Не уходи, не уходи!»
Он впервые опоздал на работу.
Глава 10
Когда он явился в приёмную, секретарша подскочила со стула и, звонко пропев «Доброе утро, Александр Искандерович!», бросилась к кофемашине.
После голоса Эмилии её голос показался ему гудением газонокосилки.
Сосредоточиться не выходило — Александр включил макбук и тут же захлопнул крышку. Письма на столе оставил нетронутыми. Вести о скоропостижной смерти его супруги "от удара током в ванной" расползлись быстро, но его не интересовали десятки одинаковых соболезнований.
— Александр Искандерович, ваш кофе.
Секретарша вошла без стука. Поставила поднос. Проходя мимо, как бы невзначай коснулась бедром его плеча. Александр повернулся, посмотрел на неё — её блузка была расстёгнута уже на три пуговицы, а не на две, в чёрном кружеве прозрачного бюстгальтера читался призыв к действию. Алёна тоже, вероятно, очень желала посочувствовать его утрате.
Ощутив на себе его взгляд, она задержалась. Улыбнувшись, притворно стыдливо опустила глаза в пол, красноречиво взглянула на дверь, которую она предусмотрительно закрыла за собой. Алёна молчала, но гудение в голове лишь усиливалось, в ушах застучала кровь. Александр подался вперёд, взял её за руку и дёрнул на себя; охнув, секретарша упала ему на колени. Она первая вцепилась ему в губы и перед этим — Александр услышал отчётливо — победоносно ухмыльнулась. Она ждала секса с ним почти год, с самого первого её рабочего дня. И с прошлого раза она, видимо, сделала для себя вывод, что теперь это будет на регулярной основе.
Воскресенский бесцеремонно расправился с её блузкой — чёрный кружевной бюстгальтер, почти прозрачный, едва скрывавший полные, крупные полукружия сосков, предстал во всей своей соблазнительной откровенности. Александр не стал его трогать, оставляя себе место для фантазии. Он не стал ни ласкать её, ни целовать в губы — сработала внутренняя брезгливость к дешёвым женщинам. Ей этого было и не нужно — секретарша мечтала скорее насадиться на член, словно исходила возбуждением от одного только его вида и ни в каких дополнительных стимуляциях не нуждалась.