Послышался треск ткани, кажется, разрез юбки треснул и стал ещё выше. Воскресенский подсадил её на себя, Алёна обхватила его ногами. Девчонка уже была готова – Александр понял это сразу, как вошёл в неё. Даже сейчас она ни разу не подняла на него свои бесстыжие довольные глаза, только тихонько всхныкивала и подмахивала на каждый толчок. Воскресенский не церемонился с ней – вбивался нещадно, будто хотел втрахать в неё всю свою злость на изменщицу-жену. Как будто хотел через неё сделать больно всем загульным бабам, которые падки на чужие члены и кошельки.
Он не стал затягивать процесс. Скинув напряжение ей на похотливо развернутые бёдра, Воскресенский торопливо привёл себя в порядок и ушёл, хлопнув дверью.
-2-
— Их взяли в «Риц Карлтон». На Тверской. В президентском номере. — Помощник Леонид встретил его на крыльце их семейного особняка в Серебряном бору.
Александр тихо выплюнул ругательство. Она будто бы даже не скрывалась. И скорее всего, оплатила номер с его карты. Сволочь…
— Кто-нибудь их видел?
— Нет. Она вписалась под другим именем. Мы вывели их через служебную лестницу, постояльцы ничего не видели. С персоналом остались наши люди. Они подробно объяснят, что будет, если кто-то из них откроет рот.
Леонид Багиров, выглядевший намного моложе своих лет, был в отличной форме и легко побеждал Александра на тренировках. Он посвятил свою жизнь семье Воскресенских, не создав собственной, но всегда держал дистанцию. Сейчас, когда над семьей нависла угроза, он держался спокойным и отстраненным, хотя Александр видел в его лице то же отвращение. Предательство. Хуже стаи тараканов на обеденной тарелке.
Спускаясь в подвал, Александр ослабил галстук, который казался удавкой. Подвал с кирпичной кладкой, коваными светильниками и винным погребом всегда казался ему пыточной. Так и было. Там часто проводились казни, на которых дети Воскресенских должны были присутствовать с двенадцати лет. Александр помнил одиннадцать казней, но лишь эта касалась его лично.
Он толкнул дверь.
Двое стояли на коленях, в чём были пойманы: мужчина — в полотенце, обернутом вокруг бёдер, Лена — в алом шёлковом халате. Мужчина дрожал не то от подвального холода (похоже, его выдернули из душа), не то от страха. Его голая грудь с редкими волосёнками будто бы свернулась внутрь, как у рахитика. Кожа на сутулых плечах покрылась пузырями мурашек. Стандартный рост, стандартная комплекция. Курносый блондин с бесцветными ресницами и лицом простачка. Что она в нём нашла?
— Кто он?
— Не из местных. Так, мелкий манагер, — ответил Лео.
Александр перевёл взгляд на Лену. Прямая спина, гордое лицо, упрямо сжатые губы. Ленка смотрела перед собой, но, почувствовав взгляд мужа, подняла глаза. Резким взмахом головы откинула с плеча копну чёрных волос. Семейная черта Калинских — выглядеть достойно, даже когда жизнь размазывает тебя по земле тонким слоем. Стоя на коленях, в неглиже, под дулами пистолетов, Елена будто сидела на троне. Как Елена Троянская. К запаху гниения примешался запах её древесных духов. Гниль, скрытая ароматом парфюма. Так пахла её продажная душа.
Когда-то Александру нравилось покорять её — холодную, неприступную, красивую. Нравилось ловить восхищенные взгляды и осознавать, что она его. Но то были мысли пацана. Сейчас, глядя на ту, с кем делил постель, он не понимал, что чувствует. Знал ли её? Любил ли хоть день? Да, любил. Как отец любил свою породистую скакунью Долли, как Лёня — свой винтажный «Кадиллак Фаэтон». Радость обладания статусной вещью. Брак с наследницей Калинских сулил обеим семьям укрепление влияния в городе и успех в бизнесе. Он знал это, и она тоже. Но знали ли они друг друга?
— Как давно?
— С пару месяцев, — невозмутимо ответила Елена. Александр посмотрел в сторону, избегая смотреть в её самодовольное лицо. «Я тебя сделала» — читалось в каждой черточке её безупречного лица. Он снова ощутил, как внутри полыхнуло.
— Тебе есть, что сказать? — спросил он и, поморщившись, будто проглотил пригоршню стальной стружки, добавил. — Леночка...
— А тебе?
Она подняла голову и прищурила глаза, совсем чёрные в блеклом свете электрических ламп, умело врезанных в кованую люстру семнадцатого века. Александр непонимающе нахмурил брови.