— Выберите ей пару платьев на свой вкус. Не слишком вычурно, чтобы она могла в этом и ходить, и сидеть. Посмотри у «Версаче» и у «Оскар де да Рента», там бывает что-то неплохое.
— Да, Александр Искандерович.
— И забронируй мне номер на сегодня.
Александр не хотел возвращаться в квартиру. Он не был уверен в том, что Эмилия Салимова была готова воплощать его безумные фантазии в жизнь. Несколько порций алкоголя делали своё дело. Воскресенский хотел эту девчонку. Но решил пока ограничиться подарками.
— «Риц Карлтон»?
— Только не он! — воскликнул он, и тут же одёрнул себя. Ирина Константиновна не могла знать, глупо отчитывать её за это. — Вычеркни его из списка. Подбери что-нибудь другое… Соответствующее.
Именно в этом чёртовом отеле Лена была поймала на измене. Именно в том президентском номере, который они снимали на пятую и седьмую годовщину их свадьбы. Александр больше никогда не появится там, несмотря на то что утечка информации была исключена. Стыд не дал бы ему взглянуть на своё отражение в зеркале. Задетая гордость не дала бы ему заснуть в той постели.
— Поняла. Это всё?
— Да, закончишь, можешь идти домой.
Она поблагодарила его лёгкой полуулыбкой и кивком головы.
Глава 16
Этот вечер Александр встречал в пафосном отеле «Четыре сезона», обложившись деловой прессой и со смартфоном в руках — ему нужно было знать, что пишут об аресте Романова.
«Белые апартаменты» давали усталым глазам отдых, а вид из окна умиротворял настолько, насколько это вообще возможно на данном отрезке его жизни. Бар в номере был полон разнообразия — Александр нашел там сносный виски, плеснул в стакан. Желание выпить — или напиться в хлам — никак не уходило.
Александр ненавидел американские горки. Впервые он сел на них в тринадцать лет и после его здорово стошнило. И сейчас, стоило чуть покопаться в воспоминаниях, Александр испытывал схожее ощущение: под грудью начинало поджиматься, лёгкие словно подбрасывало вверх и вдохнуть было невозможно. Сухой, колючий воздух бил в глаза, а потные ладони едва удерживали перила. Он тогда не чувствовал своего сердца, а сейчас оно билось бескрылой птицей в клетке, потому что жизнь его шла на крутой вираж и готовилась сорваться в свободное падение. Что-то должно было случиться, но Воскресенский никак не мог понять, что.
Без четверти десять Лёня Багиров прислал ему личное дело Эмилии Маратовны Салимовой.
Леонид умел составлять характеристики человека на основе разрозненных данных: досье из полиции, кредитные истории банков, информация из учебных заведений. Эмилия не врала — её мать Марианна Васильевна Верходвинская (ну и имечко!) действительно была певицей, успешно выступавшей в Московских и областных концертных залах и ресторанах первого и высшего класса. Кроме этого, она преподавала вокал и фортепиано в частной музыкальной школе. Марат Оскарович Салимов, её отец, выкупил франшизу одной известной компании экспресс-доставки, взяв большой кредит. Дела у него шли прекрасно. Семья Салимовых — русская и осевший в Москве мигрант из Узбекистана — была крепким представителем среднего класса. Юная Эмилия ещё не окончила первый курс, как её мать скоропостижно скончалась от рака горла. Безутешный отец через полгода повесился в кабинете собственного дома, который на следующий же день опечатали судебные приставы. Тело обнаружила Эмилия… Дом и всё имущество семьи Салимова ушло с молотка в счёт погашения кредита. У неё не было водительских прав и не было сведений о местах работы. Официанткой она работала неофициально, по договорённости с работодателем.
В неполных двадцать лет Эмилия оказалась совершенно беспомощна: её растили, как цветок в теплице, не научив ни зарабатывать, ни как-либо выживать самостоятельно. В неполных двадцать лет девчонка успела пережить две смерти, увидеть собственными глазами висельника, остаться без крыши над головой, узнать, что такое голод и от отчаяния буквально продаться в рабство. Она не лгала ему о себе тогда в машине. Но она почему-то считала во всём виноватой себя.
Перелистывая сканы её школьных фотографий Александр злился. Он злился на её отца, трусливо бросившего дочь на произвол судьбы. На юристов, которые не проявляли к ней ни капли сочувствия. На её работодателя, не удосужившегося позаботиться о сотруднице. На Осиповича, у которого хватило совести фактически сделать её вещью. Он смотрел на её фото из паспорта. Долговязая, угловатая, с чуть длинноватым носом (по мнению Воскресенского, абсолютно не нуждавшимся в исправлениях), с чистым и наивным взглядом, полным надежд — сейчас это была другая Эмилия Салимова. Она научилась играть, чтобы скрывать этот навсегда потухший блеск глаз. Александру до ощутимой боли в груди захотелось защитить её от этого мира. Снова посадить в теплицу, из которой её так бесцеремонно выдернули. И он сделал это. Только чем он отличался теперь от Осиповича?