Позже, уже в шатре для знати, где столы ломились от яств, а гости — от вина и тостов, Владислава ловила на себе взгляды. Один из них принадлежал молодой жене барона Кривеля, подозрительно часто оглядывающейся в сторону мужа. Другой — самой королевской швеёй, ныне вдовой, приехавшей с королевским обозом.
Эйрн же всё чаще останавливался взглядом на жене с той мягкой нежностью, которая теперь становилась его привычкой. Они провели несколько минут в уединении за ширмой, пробуя новое сливочное вино и смеясь над королевскими обычаями.
— У нас праздник, а я всё думаю о следах в письме, — сказала Владислава, поправляя ворот платья.
— И правильно. Веселье весельем, а яд всё ещё не объяснён, — кивнул Эйрн. — Завтра проведём допрос Антеля.
— А сегодня?
— Сегодня ты танцуешь со мной. Пока ты не сбежала снова в погреб или к козлёнку с вязанием, — сказал он, увлекая её в круг танцующих.
Ночь выдалась яркой: с огнями, песнями, танцами до полуночи. Но в самой сердцевине праздника оставалось ощущение, будто кто-то в тени наблюдает. Владислава ощущала это, даже когда смеялась.
Осень, как и люди, хранила свои тайны.
Слова под пером
Утро в замке началось неспешно, как и полагается после большого праздника. Владислава, кутаясь в мягкий шерстяной плащ, вышла в залитый тёплым светом внутренний дворик. Слуги прибирали остатки осеннего веселья: складывали деревянные прилавки, сметали пожелтевшие листья, которые вчера казались частью декора.
В замке царила та самая уютная усталость после хорошо проведённого дня. На кухне уже пахло хлебом и корицей, где Клеменс колдовал над очередными пирогами, отгоняя от столов любопытную прислугу.
Владислава направилась в кабинет, где уже ожидал её Эйрн Таррейн. На столе лежали бумаги, а рядом — свиток с гербовой печатью. Герцог сидел, слегка нахмурившись, перо в руке покачивалось в нетерпении.
— Антель готов, — сказал он, не поднимая взгляда. — Писарь утверждает, что ничего не знал. Но я не верю.
— Где он сейчас?
— В нижней башне. Стража с ним, но не грубят. Я хочу, чтобы ты тоже услышала его. У тебя чутьё. И твоя интуиция, как показывает опыт, редко ошибается.
Позже, в тёмной комнате с каменными стенами и запахом сырости, Владислава села напротив писаря. Антель выглядел уставшим, глаза его бегали. На нём был чистый, но помятый камзол. Стражи стояли поодаль.
— Госпожа, — начал он, склоняя голову. — Клянусь, я писал только то, что мне велели. Я... Я не знал, что копии документов подменяли.
— Кто велел? — спокойно спросила Владислава.
Он замялся.
— Был человек... чужой. Он приходил ночью, оставлял записки. Угрожал моей сестре. Я не знал, что делать. Мне нужно было молчать.
Эйрн шагнул вперёд, нависая над Антелем:
— Почему не пришёл ко мне?
— Я боялся. Я знал, что вы преданы своей семье. А я... я уже предал.
После допроса, когда они вдвоём поднялись в апартаменты, Владислава молчала. Вечер приближался, и из окон струился золотой свет. Она подошла к камину и сняла плащ, бросив его на кресло. Герцог встал у неё за спиной, обнял, прижавшись щекой к её волосам.
— Мы справимся, — сказал он тихо.
— У нас слишком много врагов. И они хорошо скрываются.
Он развернул её к себе.
— Но ты — моё главное оружие. Ты умеешь видеть людей. Ты и есть свет в этом замке.
Она улыбнулась, чуть грустно.
— А ты мой оплот.
Вечер прошёл в их покоях. За ширмой тихо потрескивал огонь, окна были задёрнуты тяжёлыми шторами, а весь мир казался отдалённым. Эйрн бережно целовал её руки, лицо, губы — будто заново доказывал, что в ней его дом. И она отвечала ему со всей нежностью, которая в ней накопилась за это время. Было всё: тепло, шёпот, прикосновения, за которыми стояли доверие и любовь.
А ночью, лежа в его объятиях, Владислава прошептала:
— Обещай, что мы всегда будем вместе. Каким бы ни был этот мир.
— Обещаю, — ответил он, целуя её лоб.
За стенами замка ветер гнал опавшие листья, а в темноте затаились те, кто всё ещё строил планы. Но внутри этих стен пылал свет — их любовь и сила, которой не хватало многим.
Начало ноября принесло в замок серые туманы и ветер, который заставлял слуг по несколько раз в день закрывать ставни. Владислава стояла в верхней галерее, наблюдая, как последняя охапка листвы слетает с каштанов во внутреннем дворе.
— Осень, — вздохнула она, — как поэтично и холодно одновременно.
— Как моя казна, когда я вижу расходы на отопление, — сухо заметил герцог Эйрн Таррейн, подходя к ней с чашкой горячего шоколада.