«К ужину. — Э. Т.»
Владислава посмотрела на Марту, которая уже пристально следила за ней.
— Открывай, — сказала няня. — Может, там яд в пуговицах.
Владислава усмехнулась и аккуратно подняла крышку. Внутри, в мягкой ткани, лежало платье.
Небесно-синее, тонкое, словно сотканное из лёгкого тумана. С длинными рукавами, узким лифом и вышивкой вдоль подола — серебряные нитки образовывали тонкие узоры, похожие на змеящиеся реки или живые ветви. Вырез скромный, но изящный, подчёркивающий линию шеи. На ткани пахло лавандой и чем-то ещё — дорогим, едва уловимым.
Под платьем — бархатная коробочка.
Открывая её, Владислава на мгновение замерла: внутри лежал тонкий обруч из серебра с сапфиром в центре и серьги к нему — продолговатые, сверкающие как капли льда. Украшения были изысканны, но не вычурны — словно бы подчеркнуть, что их даритель не желает демонстрировать власть, но показывает выбор.
— Вот как он начал игру, — пробормотала Марта, беря платье в руки. — Не через слова. Через ткань и камень.
— Или это просто обязанность? — задумчиво отозвалась Владислава.
— Мужья дарят хлеб. Герцоги — шелк. Но всё равно ждут, что ты заплатишь.
К вечеру её преобразили.
Волосы, тщательно расчёсанные, были убраны в высокий узел с несколькими свободными прядями. Лицо слегка припудрено, но взгляд остался прежним — тёмным, слишком взрослым для тонких черт юной девушки.
Когда Владислава вошла в трапезную залу, разговоры стихли.
Зал был просторен, своды украшены резьбой, стены — флагами и трофеями. У длинного стола сидели вельможи, дамы в нарядах всех оттенков осени, и мужчины в камзолах, не уступающих военному обмундированию. В центре, во главе — герцог Эйрн Таррейн.
Он поднялся, когда она вошла. Лишь чуть — но жест был сделан.
Владислава шла неспешно, чувствуя, как на неё смотрят. Кто-то — с интересом. Кто-то — с насмешкой. Кто-то — слишком пристально. В каждом взгляде был расчёт.
Герцог подал ей руку, молча. Она положила свою — лёгкую, холодную. Он едва прикоснулся — и отпустил.
— Леди Владислава. Вы выглядите достойно своей новой роли.
— Надеюсь, я ей соответствую.
Он кивнул.
Они сели. Вино было тёмным, как кровь. Блюда сменяли друг друга, но Владислава ела мало, наблюдая за гостями. Слева от герцога сидела дама в изумрудном, с лицом хищной птицы. Справа — тот самый Тейрон, секретарь, который смотрел на неё вчера с усмешкой.
— Ваша светлость, — начал Тейрон, наклоняясь, — говорят, что ваша супруга — девушка тихая, но с острым умом. Говорят, она читает древние хроники.
— Говорят — много, — сухо ответил герцог. — Я предпочитаю видеть сам.
— Мы тоже будем смотреть, — вмешалась дама в изумрудном. — Новые лица всегда привлекают внимание. Особенно если они так свежи. И неожиданны.
— Я не претендую ни на чью роль, — спокойно сказала Владислава, — кроме той, которую мне отдали.
Тишина повисла на секунду. А потом кто-то рассмеялся — не громко, но с интересом.
После ужина Владислава вышла в коридор, чувствуя, как сбивается дыхание.
Марта уже ждала её у дверей.
— Ты держалась, как королева, — прошептала она.
— А он?
— Он всё видел. Он наблюдает. Но ещё не решил, кто ты: трофей или противник.
Владислава глянула на герцога, стоящего у колонны. Их взгляды встретились. Он ничего не сказал. Только чуть склонил голову. И исчез в сторону своих покоев.
Игра начиналась.
Новый день,новые знакомства
Утро началось с грохота и чиха. Причём грохот был оттого, что Марта, споткнувшись о порог, выронила поднос с хлебом, а чих — потому что Владислава сунула нос в окно и вдохнула мартовский воздух, переполненный пылью, сыростью и запахом навоза.
— Великая милость, — простонала Марта, собирая куски посуды, — и это они зовут утончённой жизнью при дворе?
— Если бы ты знала, как пахли мои московские маршрутки, — зевнула Владислава, завязывая пояс халата, — ты бы это окно поцеловала.
Служанка у двери, молодая и тихая, испуганно хихикнула.
— Вот-вот, — указала Марта пальцем, — смех здесь по расписанию. После третьего удара колокола. До этого — только одобрительно кашлять.
К утреннему чаю подали свежие булочки с тмином и сливочное масло, растаявшее от жара. Всё это Марта сопровождала бубнёжом:
— Вот запомни, госпожа: в этом доме за всем следят. Даже за тем, как ты макаешь хлеб в молоко. Если макаешь не под тем углом — значит, в родстве с лошадником.