Дощечка была очень тёплой, нагретой солнцем.
Вдруг он заметил, что на поверхности дерева, под его пальцами, появился след, словно пальцы были запачканы сажей. Он поднял ладонь – она была чистой. Провёл пальцем по краю картины – вновь протянулась грязная полоса. Необъяснимо. Она что, из такого чувствительного материала, который пачкается даже чистыми руками? Это же просто старое дерево. Наверное, порода такая.
Почему-то он продолжал держать и рассматривать находку. Случайная, брошенная кем-то вещь притягивала взгляд.
Что-то тайное в ней скрывалось… Несказанное. Сильное, несокрушимое, но и трогательное, доверчивое… Что-то было… В нежном наклоне большого овала… В трепетном движении маленького овала навстречу... Овалы были словно невидимо связанные, тянущиеся друг к другу, как живые любящие существа…
Видно было теперь, что картина светла, по краям она – цвета оплавленной свечи, чистого багряного янтаря… С каждым мгновением цвет проступал всё сильнее, играя, поблёскивая, как течение золотоносной реки под тающим льдом… Цвет двигался, переливался, разгорался как пламя, как зарево… А в сердцевине… Она словно светилась сама, чудным невечерним сиянием… Тем умиротворяющим прощальным светом, который оставляет над краем земли только что зашедшее солнце... И неведомый смысл проступал, вся картина манила, уводила в себя, в свою глубь, в бесконечность…
Сквозь него проскользнула волна аромата от скошенной травы, перед ним развернулось безбрежное поле, сплошь покрытое синими цветами льна… С пятью лепестками на каждом, на всех…
А за полем, за горизонтом, проносились мгновения, годы, века, отпечатываясь, оставляя себя на картине… Сколько зим и вёсен улетело прочь, пока она лежала забытой... Но она оставалась прежней. Она была над землёй и снегами, над облаками, над звёздами… Смыслом её были – красота и надежда, послание, сопротивление, оборона и штурм – одновременно...
Вдруг он понял и не поверил себе. Неизвестно почему, но сейчас он твёрдо знал, что держит в руках… Оружие.
На голову упали несколько крупных капель дождя. Инстинктивно он прижал картину к груди и сердце вдруг отозвалось, вздрогнуло, стало биться медленнее, медленнее… И замерло.
Он стоял посреди безумного мира.
Повсюду, едва не толкая, не замечая его, бешено сновали толпы существ, они метались между развалин, обломков, вокруг огромных идолов, беззвучно кричали что-то, рвали и топтали друг друга, взбирались куда-то по головам, падали, тонули в трясинах, разбрасывали прах, лежащий повсюду, рыли, закапывались в него… Рядом текла река, раскалывая город пополам, но воды в ней не было, лишь коричневая ядовитая накипь, в лопающихся пузырях, и немыслимо было представить кошмарное море, в которое вливаются такие реки, а на берегу, осыпающемся, катящемся в бурлящую накипь, какой-то человек, кажется, женщина, закутанная в тряпки, еле видная в темноте, дрожащими руками вынимала что-то из обугленной стены… И во всём, что вокруг, были боль, искажённость, тьма, наполненная злобой, холод смертный...
Видение исчезло и к нему стали возвращаться слова.
Он стоял в неизвестной стране, в незнакомом городе, не зная ничего, не помня себя, не имея даже человеческого имени...
Страшные вопросы возникали из воздуха и били его беспощадно. Чем я занимаюсь в жизни? Что я делаю? Кто я? Политический работник в сфере культуры? Что это значит? Что останется после меня? На что я трачу свою жизнь? На что она уходит перед тем, как… Перед тем как я стану… Пеплом из крематория…
Наваждения вновь отступили и он вдруг почувствовал себя… Только что рождённым, впервые или заново… Не сотрудником, не аппаратчиком, не кандидатом наук, не коммунистом, не ленинградцем… А просто ребёнком, широко раскрытыми глазами смотрящим на мир. Светлый, радостный, яркий… С надеждой на чудо…
В сознании вдруг возникло и осталось странное, непонятное слово, не похожее ни на что знакомое – всецарица… И сразу нежданные, незнакомые слова понеслись потоком, отчаянно, исступлённо, вырываясь откуда-то, до крика в слезах… «Всецарица живых… Одигитрия наша… Досточудная, слава тебе… В бесконечные веки… Мрак отчаяния, ровы страстей… Будь щитом нам от вражеских стрел… Негасимый твой… Свет милосердный…»
Слова затихли.
Он опустил руку со свёртком, вытирая пот, слезящиеся глаза, приходя в себя. Наваждение, бред… Чуть тепловой удар не случился. Вот какие бывают галлюцинации. Но слово, слова… Что всё это значит? О ком это? Он ведь видел такие слова однажды… Где? Может, в закрытом отделе библиотеки, в дореволюционных монографиях, что ли… Да, когда работал над кандидатской… Что-то связанное с тезисом о классовой сущности православных молитв. Но что за слова, непонятно…