– Подозрительно. Может, тут до революции его дед клад зарыл?
– Я, естественно, сразу доложил кому следует. Всё нормально, наш товарищ, проверенный. Клада тоже быть не может, он не ищет конкретное место, а так, обозревает. Мы уж церкви по всему городу обошли, и открытые, и заброшенные, ему всё интересно. Говорит, что изучает энергетику культурных объектов. Но не приборов, конечно, ничего противозаконного. Всё на глаз.
– Он вообще кто по профессии, физик, что ли?
– Сказал, что культуролог. То есть вроде тебя. Но подход у него какой-то странный. Вот вчера настоял, чтобы заехали в комиссионку. Которая за углом отсюда, большая. Представляешь, какой там контингент, нищета, а я в белом костюме, при галстуке, с немцем из Дрездена. И ведь он там застрял, рылся-рылся, я уже все ноги отстоял. В результате купил себе какой-то старый шарф, уж не знаю, где откопал. И доволен был.
– Он старьевщик у тебя? Зачем ему ношенный шарф?
– Вообще эта покупка по твоей части, музейной. Шарф такой будто использовался раньше в церковных обрядах, чьи-то головы им покрывали. Зачем-то.
– Не слышал про такое. Задвинутый совсем немец.
– Ты ещё у него в номере не был. А я видел. Живёт в люксе Интуриста.
– Не слабо. Восточный немец?
– Да, но люкса не узнать, как цыганский табор прошёл. Весь номер завален барахлом, просто от пола до потолка, на десять чемоданов. Не представляю, как он вывозить всё это будет. Какие-то надколотые светильники, чаши, бусы разноцветные – десятками повсюду, рулоны с чем-то, свитки чего-то. Книги толщиной в мою голову. Я такого бардака в жизни не видел.
– Может, его на городскую свалку свозить?
– Ты смеёшься, а я-то за него отвечаю. Вдруг совсем крыша отъедет и провокацию устроит. Сам знаешь, ответственная работа.
– Да… Так ты хочешь картину ему в номер отдать? Пусть висит, как Мона Лиза в спальне Наполеона?
– И у тебя не Мона Лиза, и он – не Бонапарт. Но может, что-то даст. Понимаешь, он деловой. Богатый немец. Ты бы видел, как одевается. Фирма. Галстук-поло, велюровые штаны такие… Но с себя не продаёт. Дойч-марок вот такая пачка валялась на столике, рубли вообще не считает, хоть и немец. При мне червонец сунул швейцару.
– Сколько?
– Столько. Красную дал.
– Ты хочешь сказать, что и картину может купить? На пустом месте деньги получим, вот за этот кусок старой доски?
– Давай я позвоню ему в номер, телефон есть.
Гриша набрал номер, чуть слышно донеслись длинные гудки. Потом иностранец взял трубку. С первых слов немец заинтересовался находкой, Гриша в основном молчал и слушал, его брови ползли вверх. Разговор закончился и он, с трубкой в руке, тупо смотрел на Марлена. На лице его отразилась какая-то борьба. Не хотел он говорить о чём-то, но сдался. Снова замялся, но преодолел себя. И сказал неожиданное:
– Слушай, давай пополам. Может, меня в Югославию выпустят в сентябре. Сам понимаешь, с зарплатой не разгуляешься. В долгу не останусь. И ещё очередь на машину.
– Что пополам?
Тут Гриша ещё раз сделал над собой усилие и сказал:
– В общем, такое дело. Немец даёт три тысячи. Завтра утром.
– За что?! За это?
– Да.
– Может, ему скорую вызвать?
– Давай мы двадцать зарплат на халяву получим, а потом вызовем ему хоть каталку из морга.
– А у него вообще есть столько?
– Ты только что пришёл сюда, что ли? Я же десять раз сказал, что богатый немец. У него одна рубашка стоит как твой холодильник.
– Да что это за картина такая? Не видно ведь почти ничего?
– Да он что-то себе бормотал, я мало что понял. Считает, что вещь редкая. Сама по себе ничего не стоит, конечно, просто для коллекции. Оплечная, светлого северного письма. Какое-то вымершее ремесло. Сказал даже, что давно ищет.
– Ну да. Давно ищет то, что на улице валяется.
– Ещё что-то сказал про культ Одигитрии. Чья-то мать, раньше почиталась. В общем, по линии твоего музея.
– Кажется, что-то вавилонское. А я по нашей культуре специалист.
Сказав это, Марлен сразу осёкся, сердце тревожно стукнуло. Одигитрия… Ведь это странное слово и в его голове пронеслось тогда, за углом. Совпадение, не совпадение… Где-то читал, разве упомнишь? Но всё-таки правильно говорят, что ничего из прочитанного, хоть мельком, не забывается. Остаётся где-то в глубинах памяти. Что-то есть в этом буржуазном учении о подсознании. Хотя конечно, Фрейд – воинствующий идеалист, глубоко враждебный. Но не суть.