В одно мгновение навалилась дрема, Татьяна почувствовала, как тяжелеют веки и сон заползает в сознание. Несколько звуков даже не потревожили. Кто-то вошел, тихо закрыл дверь, но это всё там, во сне. Она почувствовала касания, ощутила дыхание. Его дыхание. Она открыла глаза, его лицо совсем рядом. Только теперь в этой комнате, она почувствовала безумное страстное желание вцепиться в него и не отпускать больше никогда.
– Ты мой? – прошептала она.
– Только твой, только твой, – повторял он.
И понеслись дни наваждений и безумия. Теперь она уже не боялась, мудрила, обманывала, изворачивалась и лгала. Лишь бы оказаться там в той постели, в его невероятных объятьях. Она ничего совершенно ничего не могла с этим желанием поделать. Будто окунулась в лихорадочный ритм ненасытной любви.
День за днём она ждала того мгновения, когда он заключит её в объятья будет неистово целовать её тело. Мечтала об этом каждый день и ночь. И даже когда Ваня по ночам заключал Татьяну в объятья, она закрывала глаза и представляла Фомина.
Но самым удивительным для неё самой было то, что она почему-то совершенно не мучилась. Совесть малодушно молчала. Не признавалась. Как будто свыклась с этим обманом, старалась не думать о том, что поступает неправильно. Через некоторое время даже стала считать всё верным. Теперь, что бы ни случилось, она никогда не прекратит свою связь с Фоминым, даже если для этого нужно будет что-то потерять. Татьяна чувствовала, она готова на жертву. На большую, но разумную жертву. Она не брала в расчёт почти ничего, только его слова, его любовь.
А в его любви она не сомневалась. Чувствовала её всем сердцем, верила ему и конечно не требовала ничего.
– Как я мог не увидеть этого тогда? – говорил он, обнимая ее, прижимая к себе.
– Ты просто слепой?
– Да, я просто слепой. Теперь я понимаю это. Но с другой стороны, если бы мы не расстались, то возможно сейчас не было бы, так как есть.
– Возможно, но тогда бы мы были вместе – навсегда.
– Ты думаешь это главное?
– Я думаю, если любишь человека нужно быть с ним.
– Быт убивает любовь. Иногда лишь после долгой разлуки человек может понять кто дорог ему по-настоящему.
– А ты это понял?
– Что?
– Что я тебе по-настоящему нужна.
– Теперь понял.
Глава 17
– Сегодня приходил твой знакомый, спрашивал о тебе, – мама нарезала хлеб и положила в ажурную хлебницу посреди стола.
Вилка замерла на полдороги. Татьяна глянула на мать, что суетилась у шкафов и подумала, вот сейчас всё раскроется.
– Какой ещё знакомый? – шутливо подхватил Ваня и протянул маме тарелку.
– Есть у неё там поклонник, Василий Петрович.
– Петрович?! – облегчённо вздохнула Татьяна.
– А ты думала кто? На кого-то другого подумала? Признавайся, – снова шутливо сказал Ваня.
– Да какие там поклонники, одни алкаши, да тунеядцы. Лазают весь день, не знают чего им нужно.
– Мама ты несправедлива к покупателям, – Таня поправила салфетку Диане, помяла ей котлету.
– Кто это – алкаши? – быстро повернулась девочка.
– О, услышала! – засмеялась мама и села за стол.
– А зачем ты болтаешь? Она же всё повторяет. Из садика слышала, что принесла?
– Что? – возмущённо глянула мама.
– Сказала, что Вера Ивановна назвала её – пигалица.
Все засмеялись и Дианка закричала на всю кухню:
– Пигалица, пигалица! – раз все смеются можно повторять.
– Ну, хватит. Ешь, – Татьяна прикрикнула на дочь.
– Пусть смеётся, она же ребёнок, – вмешался Ваня.
– Нужно вовремя объяснять ребёнку что можно, а чего нельзя, – учительским тоном, затянула было мама, но Татьяна остановила её.
– В три года ребёнок всё за всеми повторяет, что ж её всё время одергивать?
Эти вечерние посиделки за ужином, порой сварливые, нервные, но чаше весёлые, шутливые – необходимы как воздух. Без этого никак. Их маленькая семья на первый взгляд такая крепкая, теперь казалась чем-то хрупким, что можно разбить, разрушить в один миг. Татьяна совсем этого не хотела. Она старалась не представлять, как могло бы быть, если бы тут в кухне вместо Вани сидел Фомин. Не хотела, но всё чаше представляла.