На салоне висела невыразительная табличка «Специальная торговая экспедиция», и ниже прибито: «Инвентаризация».
Марина пожала плечами, всколыхнулись волосы, русой фатой плоско падавшие до пояса. Георгий ощутил прилив возбуждения и цепко оглядел фигурку в предвкушении запретного кайфа, пока она входила первой в двери размером с церковные врата.
Марина до сих пор, несмотря на скоропостижный брак с Уткиным, ценилась завидной партией в институте. Миниатюрная, как Суок, только замедленная, она, по мнению Георгия, содержала в кружочке лица и кафельно-голубых глазах — способности высокого класса, смело подбадривая впечатление колготками ядовитых цветов, и умела сесть в кофеварке так, что разрез юбки перешибал дыхание даже таких стойких людей, как крестьянский экстремист из Монино Пабашкип. «У меня встал вопрос», — сказал Пабашкин на первом комсомольском собрании и сразу сел.
На самые простые вопросы Марина отвечала с оттяжкой, грудным голосом, и влажно прикрывала глаза, словно внушая: поняла, но нельзя же так, в самом деле, прямо… И собеседник, слегка озадачившись, поневоле принимался мучиться нетерпением.
Заместитель декана Баранович норовил при встрече погладить по плечу и, тушуясь, спросить: «Мариша, а как здоровье у п-папы?»
— Зда-аровие? — не торопясь, переспрашивала Марина и на миг закрывала глаза. — Хра-ашо. Что-нибудь пре-едать?
— Нет-нет, — вздрагивал Баранович, — я так… Ну, иди-иди, учись, — и долго еще глядел вслед взглядом счастливого учителя.
Неспешный голос она еще старательно пропускала через губы, рисунком в точности похожие на «львиный зев», только красный, и губами преувеличенно и однообразно шевелила, как если бы беззвучно делала «чмок-чмок».
За вратами открылась зала: громадная мебель черного цвета под лаком с какими-то головами, хвостами, барельефами и выпуклостями представляла единый демонический ансамбль с казенным налетом — на ней написано было, что она — государственная. Тут же Георгий и разглядел: внизу каждой секции имелась бирочка с инвентарным номером.
Георгий подошел к книжному шкафу и наконец вздохнул — открылась причина глядеть внимательно. Шкаф был заставлен странными книгами в одинаковых белых переплетах.
— Можно? — Георгий открыл тяжелую дверцу, достал наугад книгу: Александр Солженицын, «Красное колесо». Георгий удивленно раскрыл обложку: издательства не было. Перевернул — цены тоже. Достал другую: Василий Аксенов, «В поисках грустного бэби», третью: Сайрус Вэнс, «Мао Цзедун против советского социал-империализма». Тут заметил вверху обложки серенькие буквы: «экз. № 131». На других — та же надпись.
— Что, клевые книги? — спросил Шамиль.
— Откуда это, Шамиль?
— От верблюда.
— Нет, ну… что за издание?
Шамиль пожал плечами:
— Дед получает. Им переводят, чего выходит клевого в мире, кажется, в триста экземпляров. Выдают по номерам, так что губы не раскатывай — читать только здесь.
— Сам-то прочел?
— А? Слушай, что это нас не кормят? Галька-а! — закричал он.
В эту минуту в дверь вкатилась тележка, крытая поверху снежной салфеткой, за ней кралась женщина средних лет в белом переднике.
— Что там сегодня? — спросил Шамиль.
— Курица, — ответила женщина заискивающе.
— Давай. Чуваки, к столу. Водку принесла?
— Шамик, так…
— Чего «Шамик»? Тащи, дед не узнает. Если что, скажешь — я взял на день рожденья. Давай-давай, побыстрей, а то простынет.
Дед находился с родителями Шамиля в отпуске в Ливадии, отпуск брал всегда в сентябре, «когда уборка кончается» — объяснил Шамиль. Георгий кивнул, не сразу разобрав таинственную связь уборки и соцкультбыта. В присутствии деда ни один посторонний человек на дачу не допускался. «Безопасность», — подняв палец, пояснил Шамиль. Марина с Георгием согласно кивнули.
Летом Марина страдала от того, что без спросу лупился нос, а все лицо вместо желанной смуглости обретало вареный красный цвет. Красный кругляш в обрамлении выгоревших до истошной белизны волос — не лучшая гамма, даже и для неприхотливого славянского глаза.
Таким образом, сентябрь поневоле был для Марины месяцем в высшей степени неблагоприятным.
После ужина поднялись, прихватив водку, во второй этаж, в покой Шамиля. После водки Марина раскраснелась, сняла джемпер, расстегнула две пуговички на ковбойке, завиднелась белая искорка лифчика.