Кстати, карьера ректора тоже закончилась печально. Его в конце концов исключили из партии за взятки, служебное положение и кумовство, судили, но не досудили, восстановили в партии, и он работает теперь в Институте коммунистического движения заведующим секцией развивающихся стран.
Не выручил ректора и особенный телефон в кабинете, телефон, к диску которого пришпилен маленький бронзовый герб Союза ССР. Между своими телефон ласково зовется кремлевской вертушкой. Вертушка не выручила потому, что в ней нету микрофона, куда говорить, есть только для уха — куда слушать и выполнять.
Так проходит слава мирская.
Марина бросила Лебедева, и ее вдруг понесло.
Общественное мнение вновь содрогнулось. Марина словно специально постановила себе это мнение мордовать и держать под высоким током: понесло ее не на стороне, а прямо в институте. Прямо па глазах у Уткина, который крепко одергивал пиджак, когда опа плавно проходила у него под носом.
Это прошло, когда Уткин вдруг обратил внимание на Женечку Суслову.
11Через два дня Сашулька привез кроссовки — в голубой, с белыми зубчатыми полосками, коробке. Это означало: Сашулька торопит события.
Георгий не выказал никакого удовольствия. Скептически примерил, прошелся во второй этаж — поглядеть на изгиб.
С 10 сентября Георгий по совету умных людей съехал из общежития: курс — решающий, в декабре — распределение, мало ли что… Он жил теперь на Соколе, на Песчаной площади: снимал двухэтажную мастерскую у художницы Гюльбеки-ханум — дочери популярной женщины Востока, благодаря Советской власти снявшей паранджу — впервые на подмостках Средней Азии — за 75 рублей в месяц.
— Хорошо, — сказал наконец Георгий. — Деньги?
— Да ладно, че ты, мужик, — Сашулька желал продлить себе радость услуги.
Георгий пожал плечами, снял обувь, уложил в коробку, поставил на телевизор.
— Ну что? — сказал он, присаживаясь на тахту и насмешливо глядя на друга.
— Да вот… — Сашулька повел руками, сел боком на стул. Потом поглядел в черный авангардный потолок с пупырышками-плафонами, какие встречаются в кинотеатрах средней руки. Повисла пауза.
— Как Юрайхипыч, Гога? — с трудом спросил Сашулька, чтобы что-то спросить.
Юрайхипыч был Юрий Архипович Хоходаев, космический лирик за шестьдесят и сосед Георгия по мансарде — дверь в дверь. Хоходаев широкими мазками рисовал сентиментальные полотна, где люди в скафандрах чего-то летали возле синеватых планет в фривольном аквамарине. Гюльбеки-ханум попросила Георгия быть с ним поосторожнее.
Хоходаев сразу принялся носить Георгию дубленки, джинсы, дезодоранты, по-щучьи оглядывая помещение, один раз принес лифчик. Георгий ничего не покупал, только щупал из уважения на счет цены.
— О, опять Ван Гог идет, — говорил он, морщась, когда хлопала соседская дверь.
Георгий пожал плечами на Сашулькин вопрос, поиграл пепельницей, сделанной из живого копыта.
Снова помолчали.
— Платоныч, ну так когда, а? — не выдержал-таки Сашулька.
— Чего?
— Ну…
— А?
— Ну-у… с Т-татьяной… — в уголки губ набежали пеночки.
— А-а-а, — сказал Георгий, откинулся на тахте, руки за голову. — Ты кроссовки принес? — промолвил он в потолок.
— Ч-че? Н-ну, принес.
— Тогда слушай, — Георгий заложил ногу на ногу, покачал в воздухе ступней. — Завтра покупаешь 30… нет, 50 открыток, все одинаковые… ты адрес знаешь?
— Ч-чей адрес, Платоныч?
— Татьянин, чей, — Георгий скосил на него глаза, — ну?
— Не-е. Дом знаю, а квартиру не-е…
— Телефон?
Сашулька важно кивнул.
— Угу, — Георгий соображал, — угу-угу. Давай!
Сашулька сказал, запинаясь, номер.
— Алло, это два-три-один-семь-четыре-шестнадцать? — сказал Георгий преувеличенным басом. — Угу, это с АТС. Квартира семьдесят четыре? А-а, извините, спасибо. Пиши, — сказал он Сашульке, — тридцатая квартира.
— Н-ну, ты мужик, — только и выдохнул тот.
— А ты думал! Нет такой девушки, которая не хочет стать женщиной, понял? — как говорит Арсланбек. — Георгий провел языком под губой. — Значит, так, 100 открыток… то есть 50 — запомнил? Рисуешь один длинный восклицательный знак, — Георгий схватил копыто, показал в воздухе этот знак, — один на всех семидесяти, так? И никаких мне подписей. Все. Как сделаешь, приезжай за вторым этапом. И с бутылкой, я даром не работаю. Все, вали.
Сашулька подтянулся, глаза блестели вдохновенно и перспективно.
12Часы на Спасской башне жестом уличного регулировщика показали восемь. Солнце, мутно встающее из Замоскворечья, окрасило вдруг нежным цветом стены древнего Кремля, и так хорошо, Господи! Площадь в этот ранний час была действительно красноватой: лучи солнца, обтекая прежде кремлевские соборы, скатывались со стен уже точно красными, словно досыта напитавшись государственным цветом. В эти минуты Георгия охватывала нетерпеливая державная дрожь, смутное ощущение причастности.