— Какой паричок? — удивились секретари.
Ах, право же, век живи — век учись. Жена советника по делам безопасности — что может быть опаснее?
Через три дня дядя Женя вдруг и сочинил докладную послу, одна копия — советнику Чеснокову.
— И по какой ведь все глупости, а? Представить жутко, — горестно вздохнула Наталя, успокаиваясь. — Меня там не было. Говорила я ей, еще в том году: молчи в тряпочку, доведет тебя твой характер до СССР. Нет: ты, говорит, мала рассуждать, восьмой класс, не твоего ума дело. Вот и мала…
Отец в Москве безвылазно (чего уж теперь!) глушил окаянную. У матери открылся тромбофлебит, заработанный по молодости еще в Бирме на скупке полудрагоценных камней.
Наталя на свиданиях — у них ведь не было еще свиданий — будто отстранялась от раза к разу, и Георгий что-то никак не мог пробиться. Да и странные это были свидания, и непривычно, и что говорить и делать в холодной весенней Москве — непонятно, когда так хорошо было в квартире на Кутузовском. Георгий отговаривался сам от себя Наталиными семейными неурядицами. Наталя на свиданиях больше молчала и стала как-то внимательно разглядывать его — на скамейке, в кафе ли, словно видела в первый раз, словно не спали они рядом целый месяц в девичьей узкой кровати, горячие и невинные.
24 апреля он позвонил Натале, как всегда.
— А, здравствуй, — сказала она. — Гоша… Алло, ты слушаешь?
— Ага, да-да.
— Ты… мне больше пока не звони, ладно?
— Что? Алло, алло, Наталя?
— Да?
— Я не разобрал, алло!
— Ты разобрал. Не звони мне больше никогда, ладно?
— А-а… Наташа, что случилось? Я… Почему ты так?
Молчание.
— Алло, Наташа! — Георгий почти кричал. — Что такое? Ты можешь объяснить? Почему?
— Почему? Моя мама считает, что ты… Словом, что ты из тех людей, которые гоняются за московской пропиской.
У Георгия отнялся язык. «Как же?.. — прыгнула мысль. — Она же меня не видела ни разу… Как же так?..»
Наталья повесила трубку.
Через два года Наталя вышла замуж.
— У него папа в Японии, — сказала она Георгию, случайно встретив на Новогоднем балу во Дворце съездов.
«Япония — это да!» — подумал Георгий. Потом в метро Оля, летя «на бенефис Элеоноры Белянчиковой», протарахтела с конфетой во рту:
— Да-да, у них ребенок. Быстро? Нор-мально! Его родители?… Да-да, в Японии… шофером.
— Шофер — это не фонтан, — сказал Шамиль.
14Второй этап Георгий провел без сучка, с присущей задоринкой.
После открыток Татьяна стала по временам вдруг оглядываться в институте и тревожно всматриваться, одну секунду, в лица.
— Живем, Сашик! — стукал по Сашульке Георгий. — Прикорм — святое дело!
Сашулька в ответ с утроенным интересом смотрел, как Татьяна садится в «Волгу» — ему мерещились замки.
За 22 копейки купили у Эльвирки пирожное, завернули в шелковистую бумагу, уложили в коробку «Адидас» — от Георгиевых кроссовок, коробку на мансарде забили копытом в посылочный ящик, а чтобы не болталось — проложили ватой из аптеки.
— Наживка должна быть сладкой, — сказал Георгий, похлопывая ящик по боку, — плюнь три раза, Сашик. Плюй, не боись, высохнет, ну, чучело, плюнуть как следует не умеет — тьфу!
Надо сказать, в системе не принято говорить прямо, как с Сашулькой взял привычку Георгий. В системе заведено говорить так, словно имеется в виду другое. И не водится уточнять — то ли именно, что ты подумал, имеется в виду.
Например, друг-Оприченко в перерыве сообщал шепотом (он на всякий случай предпочитал шепот):
— Мэн, в последнем куэле вчера конвайр хай фай, я заказал.
Георгию тут приходилось враз связать: «Конвайр» — это джинсовый костюм, «Куэль» — каталог товаров, последний — значит, кто-то недавно привез, заказал — стало быть, кто-то едет опять, выходит, Оприченко хочет сказать, что у него все ездят. Информация в целом создавала другу-Оприченко немедленное преимущество, солидный гандикап, и требовалось рывком погасить отрыв. Иначе Георгий рисковал попасть в положение человека, которому ничего не осталось, кроме как порадоваться за товарища. Но радоваться тут, известно, нечему. И Георгий с ходу давал реакцию, сделав под губой удаляющее движение языком:
— Почему «Конвайр»? Там и «Райфл» в третьей части — тоже хай фай.
15— Человек — це походка! — любил неожиданно сказать отчим после ужина, ослабив подтяжки. — И це прекрасно!
По улицам Москвы Середе вот уже четвертый год от всей души не нравилось, — как ходят. «Чего там прекрасного? — думал он, хмуро оглядывая прохожих. — Шастают, как по первобытной стоянке. Тут все-таки столица».