Молодые люди обогнули дом и наткнулись на детскую площадку, устроенную по всем правилам дошкольного образования — с резными домиками, из которых несло мочой, с горкой, что оканчивалась за метр от земли, с длинными перекидными качелями, на которых враз отдавишь любые ноги, с лесенками, частоколом и бог знает чем еще. Все было внимательно осмотрено молодыми людьми, а также дети, резвившиеся посреди этого Диснейленда.
— Хорошо, хоть забора нет, да? — прошептал один на ухо другому.
Другой кивнул.
— А то бы атас, — прибавил первый.
Снова кивок.
— Этот знаешь домик, ну, на Рылеева? Там заборчик, да? Толщина — во? — он развел руки. — И охрана, вот куда сунуться, га-га.
Второй, поморщившись, закинул голову, внимательно оглядел окна верхних этажей, кумекая что-то, снова осмотрел детей.
— Мент идет, ну все… — сказал первый.
Второй походил под кожей желваками, хмуро проводил милиционера, наконец, разжал губы:
— Мальчика или девочку? — бросил он.
— Н-не знаю, к-как ты…
— Обоих, — отрезал второй.
18В три часа дня в квартире номер тридцать повелительно брызнул звонок. Татьяна открыла — и отступила на шаг, пригладив копну волос.
— Они говорят они к вам дети. Вызывали? — мужским голосом спросила консьержка, которую по простоте забыли взять в расчет.
— Ко мне? Дети?
— Вы — Таня? — вклинилось снизу рыжее существо, как видно, без идеалов, с дерзкими глазами, в платьице а-ля инфанта Изабелла, только грязнее, и решительно высвободило ладонь из железной руки мужской женщины.
— Я? Да, я Таня, — уже с веселым интересом ответила Татьяна.
— Эдик, скажи, — существо вытянуло из-за спины опрятного малыша при огромном букете астр — в уровень с очками на подвязочках.
Мальчик деловито пересек порог, подошел вплотную к Татьяне, громко вздохнул раз, потом другой, плечом поправил очки и сказал Татьяне в колени:
— Это пр-р-росил пеледать… один… это-плосил-пер-ре-дать-один-глусный… — он оглянулся на сестру, та прошипела что-то и, наклонившись, немного стукнула его кулаком в поясницу.
— Один-гр-русный-модой-чиавек, — выпалил Эдик, перевел дух и повернулся уходить.
— Ц-цветы, — прошипело существо.
Мальчик послушно поворотился, другим плечом поправил очки, вздохнул очень тяжело и протянул Татьяне цветы.
— Все? — спросили сверху мужским голосом.
Татьяна, с детской улыбкой, нюхала астры, оставив
букет, вертела его туда-сюда с придирчивым любопытством.
— Вперед, — сказали сверху.
Закрыв дверь, Татьяна бросилась к окну, не забыв по дороге хлопнуть по брюху фото-собаку, к другому окну, увидела Сашульку, встала на цыпочки, прижав ненароком букет — узкие лепестки просыпались на ковер.
Сашулька принужденно шел наискосок по детской площадке («Волнуется», — подумала Татьяна), воровато заглядывал назад, и тогда Георгий, не видный с верхотуры, матом скрежетал из-за угла и дрыгал рукой: отвернись, кретин!
Спустя минуту он же, отсчитав двадцать «Белочек» рыжей, сказал:
— Молодец. Смотри, чтоб попа не слиплась, — и похлопал для верности по месту.
Эдик с тоской проследил, куда ушли конфеты.
Когда разгляделся как следует Сашулька, Татьяна подумала: «Вот как?» С высоты, однако, он вроде оказался покрепче (Татьяна склонила голову налево, потом направо)… да, покрепче, чем когда мелькал в институте, да и ростом… (она еще приподнялась на цыпочках) посерьезнее. «Да-а», — думала она, пустившись по квартире на поиски вазы.
19Иногда мама, приехав, бывала в духе. Тогда, усевшись на кухне и отключив телефон, она ошарашивала подругу, даму, приятную во всех отношениях, но невыездную — подробностями жизни.
— Инфантри дэй! — говорила мама и делала паузу.