Но страшнее всего боялись милиции. «Всо должно быть взаимно, — учил Арсланбек, — твоя милиция бережет тебя, а ты берегись ее, понял, красивчик?»
Никаким калачом нельзя было заманить студента института пожаловаться в милицию, когда только что напротив РОВД выхватили кошелек, сорвали шапку и еще дали в глаз.
«Глаз заживет, слушай, а милиция — это на всю жизнь», — завершал урок Арсланбек.
И правда, кому пристанет охота на распределении выбирать факты — ты ли украл кошелек, у тебя ли украли.
Техникой жизни без фактов молча овладел друг-Оприченко. Когда подошло распределение, о нем совершенно не знали — что сказать. Как-то даже неловко: хоть пьянка бы одна или стипендия ленинская. Поразились — и отправили в Мавританию, где он, говорят, прославился искусством макраме.
27Татьяну тянуло на мансарду так же, как в обратную сторону тянуло Георгия — к настоящим квартирам в домах со свежими мемориальными досками. Адское совпадение.
— Гоша, это экзотика! — говорила она. — Какая прелесть! — запрыгивая и раскладываясь на широкой тахте в нижнем отсеке, на которой — хоть вдоль, хоть поперек.
Найми Георгий обыкновенную комнату «от жильцов» — и ему грозило соболезнование. Комнатка нечаянно возбуждала б сочувствие в коренном московском сердце Татьяны, закаленном столбовыми выкриками «Сниму!!!».
Но мансарда! Своеобычной кровельной географией, чудаковатым богемно-дачным духом плюс лестница — она с порога уничтожала оттенок вынужденности, да и все, кажется, прочие нюансы чувств, кроме щекотного желания бесноваться.
Георгий благодарил судьбу и Григоряна, Наталиного соседа, который единственный из Наталиных друзей сказал в те внезапные дни Георгию:
— Ну-у? — сказал он сначала вместо «здравствуй».
Потом выслушал, раскачивая головой, и постановил:
«Она подлец. И мать — подлец. Мать ей сказала: может, не будем брать мальчиков с улицы? Подлый подлец. А ты забудь. А мне звони».
Григорян доводился Гюльбеки-ханум племянником, но, правда, далеким до невероятности.
Татьяна любила с толком взобраться во второй этаж, весь состоящий из гигантского мольберта, установившегося тут еще до XX съезда партии, и на обратном пути, усевшись на лестнице, сверху вниз поговорить.
— Гоша, это чудо! Здесь именно должны жить а-ха-конопатые, как ты, — сказала Татьяна.
— Да? Это, значит, для рыжих? — Георгий воткнул в розетку электрический чайник. — А другие где же? Все эти… — Георгий показал руками, как если бы резко затянул на шее галстук.
— Плебеи? — подсказала Татьяна. — Ну да, ты ж патриций. — И, заложив руки за голову, разлеглась по лестнице. — Закипело? Ну-ну.
В последнее время легко раздражалась по пустякам. Он ошарашенно осмотрел ее всю и вдруг нечаянно залюбовался, врасплох застигнутый живописной грацией фигуры, распластанной по лестнице, окружностью рук — от плеч под голову, черных волос по деревянным ступеням, линией тесно сдвинутых ног… Георгий сглотнул.
— Да нет, ты пойми, — гораздо тише и не о том сказал он. — Я бы никогда не стал говорить тебе, если бы не видел, — он стронулся с места, — ну… что ты другая… Не как они. Понимаешь? — он стоял у основания лестницы. — Ведь страшно подумать, Тань, эти Шамили, Оприченки… Ты знаешь Оприченко? Ну, я рассказывал… И они будут управлять моей страной. («Ой!» — сказала Таня.) Да, — Георгий не слышал, — Шамиль мне рассказывал сон, как он сидит за пультом и жмет клавиши, нажмет одну — народ бежит влево, нажмет другую — вправо. Страна чудес. Ладно, чай будешь?
— Гоша… Это, конечно, пафос. — Татьяна снова села. — Ты что, не хотел бы иметь все, что имеют они? Ну? Ну а к чему тогда?..