Сомнения Георгия разрешила книга. Так оно и бывает у русского человека.
Надо объяснить: Библией института, альфой и омегой культурной жизни проходило непереведенное — и такое же полузапретное, как Писание, — священное пятикнижие: Гарольд Роббинс, «Камень для Дэнни Фишера», Жаклин Сюзанн, «Долина Кукол», Марио Пюзо, «Крестный отец», Питер Бенчли, «Челюсти» и — Эрих Сигал, «История любви». Георгию до 4-го курса роковым образом не удавалось окончательно приобщиться святых тайн, потому что последний роман ходил нарасхват. И вот наконец друг-Оприченко за четыре японских презерватива, перекупленных Георгием у Чиеу, предоставил книгу. Книга содержалась в ярком переплете издательства «Пингвин». Георгий, захлебываясь, сразу выучил наизусть начало — начало считалось каноническим. Вот оно, сентиментальное, в вольном переводе с английского:
«Что можно сказать о 25-летней девушке, которая умерла? Что она была молода и красива. Что она любила Моцарта и Баха. И «Битлз». И меня».
Там-то, в истории чужой любви, Георгий и вычитал рецепт для своей мятущейся души. Эта бедная девушка, которая потом умерла, полюбила сына миллионера — ну, так бывает. И любимый в раздумье однажды и задал ей коренной вопрос: «Послушай, ты ведь любишь меня самого? Или деньги моего папы? Как ты думаешь?» На что она с гениальной американской простотой ответила: «А я не знаю! Я же не машина. Я не могу разделить на кучки и уложить по полочкам: здесь — твое качество сына миллионера, сюда — твою доброту, а тут будет мужество и красота. Я сразу ведь знала, что ты из богатой семьи. Я люблю тебя!»
Примерно это ответила по-английски девушка. Боже мой! Перевернув ситуацию наоборот и опрокинув на себя, как опрокидывают шайку в русской бане, Георгий взорлил от радости на седьмое небо. И с этой минуты совершенно бросил размышлять на трудную тему: какого черта! История любви! Более 1 миллиона экземпляров продано за 5 лет! Эх, пусть дни ухо-одят безвозвратно — все равно, я каждые день и час, что жить мне суждено, люб-лю тебя.
36— О! — сказал Георгий, принимая из рук Сашульки зачетку парторга. — Ишь ты, красивая! — Он внимательно осмотрел непривычную синюю обложку старого образца.
Георгий не понимал как следует, какого рода игру он затеял на этот раз. «А что остается? — думал, лежа в постели, закинув руки за голову и мрачно глядя в потолок. — Они меня вынудили. И я плачу той же монетой. Сказано: чем меряешь, тем и тебе отмерится. Так что имею право». Кто были эти «они» — представлялось не очень ясно. «Ну эти… все… с подфака… Хериков… враги, в общем». Что за враги, почему они так ненавидят Георгия и портят жизнь — размышлять было гораздо скучнее, чем бороться. «Враги, да и все. Скоты, короче».
Подготовительный факультет, надо сказать, был задуман с размахом и правдой XXII съезда партии. Хотелось, чтобы к детям рабочих и крестьян тоже приблизить эру светлых годов: дать шанс пройти в дипломаты.
На подфак, если коммунист, брали без экзаменов. Лозунг: «Партийность — гарантия знаний!» — встал в повестку дня как никогда остро.
Благое намеренье вышло, конечно, боком. Сын рабочего и крестьянина, поступив на подфак, быстро соображал — что в институте к чему. И, сообразив, с ужасом видел: рассчитывать не на что, потому что не на кого. Потому что он здесь — отставной козы барабанщик.
— Детям что? — с обидой спрашивал, бывало, Шнурко. — Дети и так поедут. А я? — он перебирал желваками. — Детям незачем дергаться. А мне?
Да, жизнь заставит. Решив так, Георгий снова засыпал. Проснувшись около часу, мучился сожалением — зачем так спал, день па исходе. Но что-то случилось с механизмом бодрости. Организм противился допустить в голову мысль — дневную, жесткую, облитую заботой или шумом совести. Но совесть шумела, невзирая на уговоры. «Мы — дети страшных лет России, — думал диковатые мысли Георгий, заложив руки за голову. — Дети — еще куда ни шло. Внуки — вот где мертвая жуть. Герой нашего времени не ложится на амбразуру. Герой нашего времени хочет в Америку».