Дойдя до странной гостиницы «Октябрьская», Сашулька завистливо поглазел через стальной забор на дымчатые окна, на трех прохожих, гуляющих в одну сторону, потом разом в другую. И вдруг дерзко подумал: отчего это работники компартий одинаково любят в стеклах дымчатый цвет? Начиная с очков и заканчивая гостиницами? От мысли неожиданно полегчало. Скорее свернул на Полянку, опасливо обрабатывая мысль дальше, но возле винного магазина взгляд упал на прямоугольник-сороконожку, смело наклеенный на стекло телефонной будки. Сашулька машинально подступил, оперся ладонью о ручку двери:
«ПРОДАЮТСЯ ЩЕНКИ
Продаются щенки бультерьера. Уникальная порода. Отличная родословная. Безупречный экстерьер. Выведены из лучших охотничьих пород Европы: нюх, выносливость, хватка. В девять раз снижено чувство боли. Недорого. Звонить круглосуточно».
Ветерок трепал тонкие ножки, татуированные телефонным номером — 244-41-30.
Сашулька муторно уставился на объявление. Снова наваливалось… Ножки издавали тихий правдивый шелест… Хватил на себя дверь, набрал, срываясь, номер.
— Да, — сказала Татьяна, — да-да. Что? Ах. это ты. Что? Хм… Хм. понятно… Вот как? Гм… Интересно… Та-ак… Попин? Милая фамилия… Ах, даже та-ак? Угу… Угу… Это все?
— Все. Таня, — твердо сказал Саша и вздохнул.
— Ну и что?
— А-а… то есть… н-я просто…
— То ость к чему ты это? Мне — про Гогу? Гадости? А?
— Умр… а… то есть я…
— Еще говорил кому-нибудь? быстро спросила Татьяна.
— Н-н… н-нет…
— Ну-ну?
— Ну, к-кроме Попина… — Саша не узнавал Татьяну.
— А еще? Ну, говори! Кому? — голос настойчиво зазвенел. — Я все равно а-ха-узна…
Сашулька отвел трубку от уха, поглядел в кружок, оттуда мяукали повелительные нотки, прислонился к стенке кабины. Трубка, раскачиваясь, сухо застукала о железо. Все происходящее показалось сном. Игрушечным сном, и дома за стеклом будки, п набережная с Кремлем и машинками — картонной декорацией, которую, оказалось, легко разобрать на отдельные карточки-стены, и треугольнички-крыши с ватками снега, и кружочек солнца, и ручки-ножки — как спички…
***
Георгий открыл дверь и, восхищенно отпрянув, зажмурил, потом по очереди открыл один, следом другой глаз. Татьяна стояла живым триумфом — в черном, с тающими снежинками, пальто, и они тут же, на глазах, превращались в слезки, переливаясь и подрагивая в матовом ворсе шерсти. Белый шарф, пропущенный под капюшон, подчеркнуто обегал шею и снова кособоко ложился спереди на лиф неестественным белым крестом с загнутой на плечо лапой — он так держаться не мог.
Татьяна немного выждала.
Георгий театрально развел руки в стороны, потом схватился за сердце, тут она наконец вошла, взяла его руки и с силой опустила.
— Подонок! — сказала она. — Я все знаю! Про а-ха-зачетку, про твой рассказ и остальное, — сказала она, озираясь. — Как ты мог? Я не хочу иметь ничего а-ха-общего с человеком, способным на низкие поступки.
— Да, — сказал Георгий, отступая.
— Как ты мог так расчетливо топить невинных людей… И Сашульку этого, господи, а-ха-несчастного, — она наконец вспомнила, где зеркало, подошла, осмотрела там с ног до головы, принялась с сожаленьем разбирать шарф.
— Сашульку? — удивился Георгий.
— А что ты так удивляешься? Аккуратней нужно. — Она расстегнула пуговицы, повела плечамп, Георгий подскочил снять пальто. — Не трогай меня! — сказала она, стала поправлять прическу, пока Георгий вешал пальто, провела ладонью по рукавам блузы, расправляя морщинки. — Аккуратный: Сашулька твой — он же видел, как ты шептался с этим… Ну, парторг…
— Хериков?
— Кажется. Это что, кличка?
— Нет, правда. Кофе будешь?
— Кофе? Хм. Только потому, что а-ха-холодно. В последний раз. Мерзость…
— Угу, — Георгий снял с полки джезву, дунул в нее изо всей силы.
***
— Так вот ты, оказывается, какой на самом деле. — Татьяна пила кофе, круто подогнув мизинчик.
Георгий со странной неприязнью глядел сейчас на этот мизинчик.
— Ты будешь учить меня морали? — спросил он грубовато.
— Это низко, низко и гнусно — то, что ты сделал… фух, горячо.
Держалось нелепое ощущение, что говорят о разном, но на одном языке. Или наоборот: на разных языках — об одном и том же.