— Ой, щекотно, — сказала Тамарка.
Георгий усадил Херикова на диван, разлил.
— Ну, за всеобщий экзамен! — произнес он.
Выпили до дна. Маринка (заметил Хериков) — с решительным и злым выражением, даже не закусила. Гена вдруг почувствовал жалость. Жалость к девушке, загубленной неправильным таким образом жизни и трагическими всеми обстоятельствами.
«Бедная, — думал Гена. — Это все у ней наносное. В окружении этих подонков (он хмуро поглядел на друзей), она не знала с ними такой правильной жизни и хорошей любви. Вот пьет, — он с нежностью посмотрел на ее профиль. — Отчего пьет? От хорошей жизни не пьют…»
— Марина, — тихо сказал он, внезапно потянувшись к ней на диване.
— Чего-о? — Она брезгливо и удивленно взглянула поверх плеча.
— Марина… Не надо пить…
— Что-что-что-о-о? — развернувшись всем телом, сказала она и от неожиданности поставила бокал на стол.
— Не надо пить, Марина, — медные глаза его, в нарушение правил, добровольно лучились.
Марина дрогнула.
— Почему? — шепотом спросила она, придвинувшись.
(Георгий, заметив, что дело само пошло на лад, подмигнул Шамилю.)
— Не нужно… — Хериков оглянулся на Георгия, — они… Они хотят тебя напоить…
— Врешь? — Марина склонилась еще ближе, русые волосы коснулись Гены. — А зачем? — шепот ее стал заговорщическим.
— Чтобы… — Гена остановился.
Он спохватился — что же выйдет, если скажет как есть: «Они хотят отдать тебя мне»? «А ты-то что ж, дурак, не хочешь, что ли?» — смутно представилась ответная мысль.
— Чтобы… сама пойми. Для чего поят девушек?
— Для чего? — Голубые глаза были совсем близко, прыгали чертики, она далеко назад отставила руку с сигаретой.
— Ну как же? — шепот Гены стал свистящим. — Чтобы обесчестить…
Марина, не выдержав, прыснула, рассмеялась и мягко погладила его по голове свободной рукой.
— Спасибо, милый.
— Вы чего это? — шаловливо вмешался Георгий.
— Да вот, — Марина, смеясь, кивнула на Гену, — боится, что вы меня напоите, а потом исподтишка трахнете, хкм, — не совладав с дыханием, она закашлялась.
Хериков посерел, глядел в пол, не смея поднять глаз.
— Правильно говорит, — одобрил Георгий. — А чего ты смеешься?
Хериков, так жестоко проданный, затравленно озирался.
— Милый, плюнь на них, — сказала Марина, откашлявшись и в сердцах загасив сигарету. — Я не буду пить. Ну? — она положила руку поверх его кисти. — Пойдем потанцуем с тобой.
— Айда, — кивнул Гена. Он не разобрал как следует — что произошло, но уловил, что ничего страшного.
— Почему ты это… так? — спросил он, осторожно обняв Марину за талию.
Она долгим, диковинным взглядом всмотрелась в партнера, уже всерьез.
— Ты шутишь? — сказала она.
— Я не шучу, — грустно ответил Гена.
— Вот это да! — Марина отстранилась и поглядела издалека, откинув голову. — Поцелуй меня, — сказала она, приблизившись. — Я не верю. Не бойся их. Вот сюда, — она тихонько показала пальцем, где кончаются губы и начинается щека.
В 20.30 зазвонил прямой телефон с дачи. Как выяснится через час, родители в панике разыскивали Шамиля, опасаясь, как бы не наложил на себя руки после экзаменационного краха.
— Сука, — сказал Шамиль.
Перебрались от греха на мансарду. Тамарка, нагрузившись, капризничала, что из этой квартиры вообще никуда никогда больше не поедет. Шамиль похлопал ее по щекам: «Вернемся, когда поженимся, кошка». — «Правда?» — спросила она и в такси уснула, пустив слюни.
40К девяти часам Сашулька был готов. Свеча за 18 копеек трудно догорала в стакане, бросая по комнате крапчатые тени, — решил напиться при свечах. Из закуски — початая банка майонеза и три штуки овсяного печенья.
Сам — сидел, навалившись локтями на стол, и, взявшись руками за дужки очков, монотонно подымал их — вверх-вниз, при этом раскачиваясь и приговаривая под нос: «в-видно-нев-видно, в-видно-нев-видно, не-ст, пора конча-ать, хватит, пу-усть видят, входят — а он висит, виси-и-ит, родимый».
Два часа назад еще не совсем набравшись, Сашулька твердо решил повеситься в пику Георгию. «Хитре-ец, — думал Саша, — спер зачетку у одного, подкинул другому, с-свалил на третьего, па меня, скат-тина, а сам — ч-чистенький. Попина п-подкупил, гад». Сашулька пони
мал, что карьера за границей, а значит, и жизнь — закончены. «Повеситься надо, му-мужчина я или нет, в конце концов? П-пусть знают», — решил он тогда, с грохотом встал, прошел в ванную. Сорвал старухину веревку для белья, отвратительно волосистую. «Так тебе», — подумал по ходу и, вернувшись к столу, стал пробовать петлю. Но тут явилась мысль. Мысль была — что как же вешаться неотмщенному? Он повесится, а Георгий поедет в Пхеньян? С облегчением бросил на пол веревку и уронил подбородок в руки. «Так бы я, конечно, — думал он, — но с-сначала отомстить, а тогда уж — т-точно. Уйду из жизни. П-покончу счеты. Сожгу мосты».