— А может, и у меня тоже… с первого взгляда, — бубнил Сашулька.
4Если можно одним словом назвать состояние Георгия после выговора и беседы с Барановичем — то он был смят. Все не мог поверить, что это произошло с ним. Когда столько хорошего надеялся совершить, когда мечтал так самоотверженно трудиться для Советского правительства и лично Генерального секретаря, который скоро узнает о нем и скажет: «Товарищи! Середа — прекрасный человек. Середу — не трогать, пусть работает!»
«Ловко, — с горечью думал Георгий, — отыгрался Бэбэ за ректора! Первую же комиссию — ко мне. И день рожденья же выследил — природовед, сука».
Зато главное понял без подсказки. Связи студентов идут слишком далеко, чтобы соглашаться на Барановича. Курс моментом узнает. Будут, конечно, бояться, но малая жизнь — не для него.
5Первые недели сентября рокового четвертого курса плелись тихонько сами по себе, тогда как время Георгия летело стремительным бесом. Он повсюду выискивал Татьяну, утром шарил глазами по кулям пальто на вешалке — пришла ли? Сидел на лекции по международному коммунистическому и рабочему движению, сидел, уткнувшись носом в ладонь, и невесело понимал, что с Татьяной дело — швах.
В институте за Георгием хвостом тащился один недостаток, но существенный — он не был хорошей фамилии.
«Да и черт ли в ней — в этой фамилии!» — дерзко думал иногда Георгий.
А все ж хотелось.
«Ладно, — насупившись, размышлял он, — у меня нет, зато у сына будет».
***
Лектор, женщина из когорты железных партиек, в очках а-ля нарком Луначарский, перескакивала с Совещания коммунистических и рабочих партий 1969 года на Совещание коммунистических и рабочих же партий 60-го. Георгия раздражало, что не может ухватить разницы, он кусал губы и видел: Татьяну нужно брать лихим скоком или не дергаться. И то, скоком — дело нехитрое, но бабушка еще надвое сказала: общага, да темная родословная, да и язык… («Простите, а вы какой язык изучаете?» — с ходу спросила как-то на первом году барышня с курсов машинисток МИДа во время легкомысленного танго. «Корейский», — с стесненным сердцем ответил Георгий. «Ах, коре-ейский, — барышня прекратила танец. Потом встрепенулась: — А, простите, южнокорейский или северно?» — «Ммэ-э…» — «Понятно, — сказала барышня, — я что-то устала»), так вот язык этот — не в дугу, плюс без прописки, да мама с украинским акцентом — несильный капитал для любовного удара. Отчим, хоть и болван, на мелководье безупречен: «Кто ее ужинает, тот ее и танцует». Прав.
В институте для родословной хватало одного предыдущего колена, но и такого колена не завелось, грустил Георгий. Имеется, правда, сомнительная щиколотка, седьмая вода на киселе — заместитель министра, и того видел два раза в жизни проездом. Запомнил. только запах гуталина — почему гуталина? Оно, конечно, все знали, что есть замминистра — в институте знают такие вещи, но толку — как от козла молока. Совершенно зам не проявлялся в его московском быте: общежитие! Дамы просили телефонов, вот ведь вдруг и Татьяна спросит… Георгий сладко замер… Эх, полцарства за телефон, какая глупость: такой институт — и нет телефона!
— А у него нету, мэн, — говорил друг-Оприченко самой красивой, опережая замысловатый ответ Георгия («Временно отключен, проводят прямой служебный». — «А-а, понятно». Служебный — всем понятно). — Он у нас в общежитии проживает, можно на вахту лэттер, да, Гога? — и гнусно улыбался, живодер.
Георгий уже знал, что Татьяна любит трубочки с орехом за 28 и эклеры за 22, если крем шоколадный. Эклеры ела так: скусывала для начала верхушку пирожного, где помадка, потом выедала из оставшейся гондолы крем, а затем уже быстро добивала и гондолу. Девушки никогда не ели так в институте. Они там вообще старались не насыщаться, чтобы не снизить идеал в глазах мужчин. А если и клевали сладости, то ерзали челюстями тихонько вбок-вбок, а не вверх-вниз, как бы следовало, так что жалость к ним в эти минуты перевешивала восхищенье небесностью. Георгий мечтал изловчиться как-нибудь подойти к хило жующей девушке и крикнуть в ухо:
— Я не буду смотреть! Слышь? Только съешь ты его как следует!
6— Побединская — это какой-то атас! — сказал Сашулька в конце сентября после занятий.
Вдвоем направлялись в картинную галерею на Крымской набережной, где варили кофе на песке.
— Ты откуда ее знаешь, Платоныч? — Сашулька забежал вперед.