Отчим, с замашками уездного аристократа, работал мелким служащим в райисполкоме. Он считался видным мужчиной, слыл сердцеедом и любил при чужих (да, забываясь, и при своих) принять вид ответственного работника.
Полненький, лысенький, чистенький, весь в каких-то складочках, ямочках и щечках, видным мужчиной он считался вот на каком основании. Частенько в обед, похаживая перед машинистками и подперев большими пальцами подмышки, он громко вспоминал, как занимался в юности фехтованием. «От так! от так!» — показывал он, энергично тыкая локтем в воздух, машинистки легонько взвизгивали, и тут он, разошедшись, добавлял, что еще у него, кажется, есть разряд по ориентированию на местности.
Черкасский бомонд отдавал должное и его благородству — за то, что женился на женщине с ребенком, то есть с Георгием. Это событие случилось много лет назад, но благородство всем запало в душу.
Отчим собирал библиотеку («В меня только англо-американьськие авторы», — говорил он важно), играл в преферанс по десяти копеек вист, а вечерами тихонько слушал Би-би-си, жмурясь время от времени. «Нужно весты общественную работу, — любил сказать оп Георгию, — ты на жлобов-то не смотры». — «Сам и веды!» — огрызался про себя Георгий, однако работу вел, лавируя между классной шпаной с «Дуси» — дальне-украинской слободки — и учителями — энтузиастами отечественной педагогики.
«Жлобы», или, по-другому, «зверы» — приезжая из деревень, заполняли недоношенные новостройки па окраинах. Их различали в городе по акценту и хаживали бить всем классом. Вместо «туда» жлобы говорили «тудой», а вместо «стул» — «стуло». За это стоило дать в морду.
Особенно кропотливо высчитывал отношения с блатными. Умел на подвох в темном углу: «Ты, курить дай!» — с замершим сердцем ответить: «А Калыту нэ видали?» Шпана в ужасе пятилась от Георгия, Георгий — от них, в эти минуты ему и вправду хотелось хоть бы раз в жизни повидать Калыту. «Калыта» — это имя было на «Дусе» святым. Георгий иногда мечтал спасти как-нибудь Калыту откуда-нибудь, или оказать фантастическую услугу, или вообще… сделать что-нибудь такое, ну… чтобы Калыта сказал: «Пацаны, Серю не трогать. Серя — классный пацан».
На втором курсе Георгий ненароком спас Сашульке судьбу.
Корейский язык — пе самый распространенный язык в мире, но именно его выпало изучить четверым: Георгию, Сашульке, цветку подфака Шнурко, а также Гене Херикову — мужчине на все сто и партийной прослойке.
Сашулька с натугой тянул корейскую поклажу, коверкал лигатуры и ненавидел тонированные глаголы. («Ну мяучут, ну мяучут, ссуки», — жаловался он.) Особенно обижало Сашульку, что в это самое время за стенкой кто-то смакует французскую фонетику, греческие придыхания или, на худой конец, непальский синтаксис.
В тот раз перед зимней контрольной Сашулька, краснея, спустился в лабораторию средств печати, за недостатком места расположившуюся в бомбоубежище, и выпросил ксерокопию грядущего текста у добрейшей Софьи Абрамовны, поклонницы идей Чучхе и революционерки по духу. Что уж он ей наплел — так и не допытались.
Дома, в Капотне, обложившись на кухне словарями, Сашулька не спеша перевел отрывок и дал отредактировать дяде Семе — сухонькому соседу-журналисту с пушистыми, как два сибирских кота, пейсами. Мама иногда, по-соседски, давала дяде Семе колбасы.
Сам дядя Сема работал в капотненской многотиражке «Светлый путь», в отделе писем, для пейсов у него имелась отдельная расчесочка — в ванной на отдельном пластмассовом крючочке.
На контрольной Сашулька подсунул «бомбу». Но вместе с «бомбой» по ошибке, суетясь и вздрагивая, сдал и собственный ксерокс.
Алексей Петрович, преподаватель с причудами, приехав домой в Беляево, насчитал, к своему ужасу, вместо четырех ксерокопий — пять, одну с жирным пятном от сковороды.
Сашулькин перевод захватывал дух литературными излишествами и странным декадентским слогом с внезапными ухарскими интонациями. Даже грамматической ошибки не осталось после дяди Семы… Хотя нет, одна была. Слово «разрядка» оказалось почему-то написанным через две «а» и стало таким: «разрадка», но этого не заметили.