Костер догорел. Обнявшись, они ушли в дом.
С утра Ахмеджанов был мрачен и молчалив. У него даже заныл живот под швом, что в последнее время случалось с ним крайне редко. Угнетала не только мысль о больших деньгах, вложенных в предвыборную кампанию этого слизняка Иванова. Самое оскорбительное то, что он, Аслан Ахмеджанов, ошибся. Деньги что? Пыль, прах, бумажки. Хотя, конечно, жалко. Главное, он, который не имеет права на ошибку, ошибся. И об этом все узнают.
Дед говорил ему еще в детстве: «Аслан, никогда не верь трусу. Ты можешь купить труса, но рано или поздно страх побеждает жадность. И ты проиграешь». Бывший комсомолец — трус, настоящий шакал, чуть что — поджимает свой паршивый хвост. Ахмеджанов считал себя умным и хитрым. Он держал труса Иванова именно страхом, а деньгами только подкармливал. Дед говорил: «Не верь шакалу. Не верь даже себе самому, если имеешь дело с шакалом».
Деда давно нет на свете, но, даже мертвый, он опять оказался прав. Но с кем еще иметь дело, кроме шакалов? Кого еще удержишь страхом? Иногда у него появлялось странное чувство, будто весь его прошлый опыт, все его знания жизни — ерунда. Позади нет ничего, кроме крови и смерти. Со смертью он знаком, он ее видел столько раз, он ее делал сам, оружием, голыми руками, мозгом, душой, всем своим существом…
Он и сам умирал, наблюдая смерть совсем близко, в образе молоденькой черноволосой, очень красивой медсестры. Он с развороченным животом истекал кровью, а она стояла рядом, держала его за руку и говорила ласковые слова. Он удивился тогда, что смерть — вовсе не старуха с косой на плечах, а нежная юная красавица с теплыми мягкими пальцами. Конечно, это всего лишь предсмертный бред. Девушка — обычная медсестра в грозненском госпитале, но в памяти отпечаталось все именно так…
Никто не верил, что он выживет. Его не хотели вывозить из Грозного, ведь хоронить человека лучше на родине. Но все-таки вывезли. И он выжил. Этот русский доктор с насмешливыми голубыми глазами спас его, вытащил с того света. Такое не забывается.
Но благодарность — сложное чувство. От нее так устаешь, так смертельно устаешь… Этот долг не отдашь деньгами, а Ахмеджанов не любил оставаться должником. К доктору Ревенко он чувствовал одновременно уважение и раздражение. Однако сейчас Ахмеджанову не до чувств. Сейчас он хотел проверить факты, расставить все по местам, выяснить, что за рыжая девка приходила к Иванову. Особенно не понравилось ему то, что она якобы живет в санатории «Солнечный берег».
Впрочем, уже сегодня к трем часам дня он выяснил, что никакой Юлии Ворониной из Москвы в «Солнечном береге» нет и не было. И газеты под названием «Кайф» тоже нет. Иванов и его люди не могут так дружно врать, да и фантазии у них не хватило бы. Кто-то сделал серьезный ход, кто-то вступил с ним, Ахмеджановым, в игру.
Еще ночью, допросив Иванова и его людей, он решил усилить наблюдение за домом доктора. Он хотел знать каждый шаг, каждый вздох Ревенко и его девочки. Тот, кто сделал первый ход, тут же делает второй. Иначе какой смысл вступать в игру?
Наружники дежурили посменно. День кончался, а никаких сигналов не поступало.
Наконец он не выдержал и сам позвонил наружнику, который только что сменился.
— Почему молчишь?
— Так нечего сообщать! — весело ответил наружник, который в это время уплетал шашлык в ресторане на набережной. Ахмеджанов слышал в телефоне, как тот жует.
— Что они делали все это время? Давай подробно!
— Подробно? — усмехнулся в трубку наружник. — Пока я за ними наблюдал, два раза кончил. В окошко смотрел, будто эротику по видаку! Только живьем.
— Хватит, — брезгливо поморщился Ахмеджанов — встречались они с кем-нибудь? Говорили? Звонки были?
— Не-а, — наружник прижал сотовый телефон к уху плечом и вытер салфеткой шашлычный жир, — я ж говорю, только трахаются, жрут, один раз на пляж вышли, загорали, купались.
— Между собой о чем говорят?
— Да ни о чем. Он ей про детство рассказывает, про маму с папой, она ему — тоже.
— Ели дома или ходили куда-нибудь?
— Костер в саду развели, картошку пекли.
— Значит, целый день никаких звонков?
— Нет. Все тихо. Ни с кем в контакт не вступали. Ни с единой живой душой. Им никто не нужен, кроме друг друга.
— А не могли они тебя засечь?
— Да они никого вокруг в упор не видят, я ж сказал!
— Ладно, отдыхай, — Ахмеджанов захлопнул крышку телефона.
«И все-таки надо проверить, — подумал он, — проверить надо!»
Они сидели на маленьком пляже за домом. Вокруг — ни души. Огромное густо-оранжевое солнце уже коснулось краем спокойного светлого моря. В сумерках, перед темнотой, краски стали четкими и насыщенными. Дневная ослепительная жара плавила очертания предметов, а сейчас глаза отдыхали от яркого света. Можно даже на солнце смотреть спокойно, не щурясь. Оно все глубже уходило в море, по воде тянулась яркая ровная дорожка. Ближе к берегу она медленно распадалась на длинные оранжевые лоскутья.
— Неужели они и в окно спальни подсматривали? — шепотом спросила Маша.
— Не думаю, — улыбнулся Вадим, — хотя… Знаешь, я уже привык, что постоянно следят, но сегодня как-то уж особенно явно.
— Странное это ощущение, когда за тобой следят. Я все время чувствовала затылком. Как ты думаешь, это я такая чувствительная или они не особенно прятались?
— Ты просто знала, что должны следить. Поэтому чувствовала. А они работают вполне профессионально.
— А сейчас?
— Тоже. В кустах, за оградой или из окошка соседнего дома. Сейчас нас видят, но не слышат.
— Уже приятно, — вздохнула Маша, — хотя бы не слышат. Как ты думаешь, завтра будет то же самое?
— Вряд ли. У них не хватит людей, чтобы вот так следить несколько дней подряд.
Неподалеку раздались сигналы машины. Длинный гудок, потом два коротких.
— «Газик» мой прибыл, — заметил доктор.
— А почему не позвонили, не предупредили? — тревожно спросила Маша.
— Так я же телефон в доме оставил. Вот, предупреждают. Ну что он разгуделся? — поморщился доктор. — Ладно, пошли.
Они нехотя встали и направились к дому.
— Там не может быть никакой ловушки? — спросила Маша шепотом.
— Вряд ли. Он бы так не гудел, не предупреждал. К «газику», ждавшему у ворот, они подошли вместе. Маша вежливо поздоровалась с молодым черноусым шофером. Он приветливо улыбнулся в ответ и сказал доктору по-абхазски:
— Двух раненых привезли.
Доктор повторил эту фразу по-русски для Маши и добавил:
— Не волнуйся, ложись спать.
Прощаясь, Маша поцеловала Вадима и неожиданно для себя тихонько перекрестила его, когда он садился в «газик».
Оставшись одна, она плотно задернула все шторы и взяла в руки кассету, которая отличалась от десятка других кассет лишь тем, что на торце не было никакой бумажки с надписью. Вытащив из кассетной коробки квадрат бумаги с пустыми разлинованными наклейками, она написала: Э. Рязанов. «Жестокий романс» — первое, что пришло в голову, аккуратно отделила клейкую полоску с надписью, прижала ее к торцу кассеты и поставила коробочку назад, на полку.
Потом она приняла душ, приготовила себе чай, улеглась на диван в гостиной и включила видеомагнитофон — она давно хотела пересмотреть нашумевший боевик Марка Гордона «Скорость».
Когда лихой полицейский Джек Тревен в исполнении Кевина Ривса вскочил в заминированный автобус на полном ходу, в двери бесшумно повернулась отмычка и два кавказца вошли в дом.
Маша не успела опомниться, а глаза ей уже завязали черным платком и чья-то грубая рука зажала рот. Отчаянно брыкавшуюся Машу понесли в машину, стоявшую у ворот. Один из кавказцев на секунду вернулся в дом, выключил телевизор и видик, погасил свет, захлопнул дверь.
Маша быстро поняла, что брыкаться и сопротивляться бесполезно.
— Будешь орать, — сообщил ей незнакомый голос с акцентом, — придется заклеивать тебе рот. Будешь хорошей девочкой, не обидим.
— А можно узнать, куда вы меня везете? — решилась спросить Маша.