Он спустился со скалы, когда солнце коснулось верхушек заречного леса. Перед входом в пещеру кружились птеродактили, — пронюхав о смерти своего врага, они собрались вернуться в пещеру, издавна служившую им убежищем. Юрка нарушил их планы, и они направились к сосне, густо облепленной- маленькими птицеящерами. Каждый из них старался устроиться поудобнее и отталкивал соседа; слышалось хлопанье крыльев и недовольное шипение.
Привядший папоротник наполнил пещеру легким травянистым запахом.
— Пока я в полной безопасности! — громко воскликнул Юрка словно для того, чтобы не только он сам, но и его голос стал полноправным обитателем пещеры.
Несколько минут лежал на папоротниковой подстилке, радуясь тому, какое уютное у него убежище.
— Если бы можно было никуда не уходить отсюда!.. Но это невозможно… Хитрый Лесовик сделал так, что я сам должен найти дорогу домой… Значит, завтра я оставлю эту славную пещеру и больше сюда не вернусь… А может, еще вернусь, кто знает?
Алые закатные лучи пробивались сквозь ветви, наполняли пещеру розовыми сумерками. Небо на закате побагровело, вспыхнуло ровным пламенем. В его глубине, словно фантастические призраки, возникали огромные черные птеранодоны. Тяжело взмахивая крыльями, они летели в сторону гор.
Постепенно свет за стенами пещеры померк, пещеру задрапировали темные тени. Высокие, неровные каменные своды растворялись в них, теряли, свои очертания, сглаживались. Время как будто остановилось, к чему-то прислушиваясь. Неясный шорох пролетел под каменными сводами и превратился в глухой, влажный шорох листвы. Вслед за шорохом в сером полумраке проступили тяжелые древесные кроны, отягощенные ночным ливнем. С ветвей срывались крупные капли и гулко падали на мокрую землю. Одна из- капель упала на Юркино лицо. Он чувствовал ее шлепок на щеке. Его пронизывал острый холод, он весь окоченел…
Было такое впечатление, что он с трудом вынырнул из черной морской глубины и теперь хватал воздух широко разинутым ртом.
Сознание медленно возвращалось к нему, прорывало серую пелену, очищалось от монотонного звона и шума в ушах. Юрка с трудом поднялся. Каждое движение причиняло окоченелым мышцам невыносимую боль. По серому небу проносились низкие, рваные тучи, холодный ветер шелестел в мокрых листьях.
В нескольких шагах призрачно мерцала дождевая лужа. Неверные ноги понесли Юрку к ней, но он тут же упал, попытался подняться, голова закружилась. И тогда он пополз к луже на четвереньках. Прежде чем припасть к ней, увидел в воде свое отражение. Боже мой, на кого он стал похож!
Вода была холодная, отдавала травой и размокшими листьями. Юрка пил, стараясь не замутить лужу; пил и не мог оторваться. Слишком уж измучила его жажда.
Мальчишку испугала сильная боль в правом подреберье. Она сначала заставила его замереть, а потом кольнула под лопатку и в живот. Юрка вернулся к дереву, мокрый, дрожащий, посеревший от боли. Сел, прислонился спиной к стволу и закрыл глаза. Холод пронизывал насквозь. Надо бы встать, поразмяться! В конце концов надо идти, искать отца, искать дорогу, искать людей! А он не может. Лишился последних сил. Даже сидеть трудно. Не будь так холодно, растянулся бы на земле, не посмотрел бы, что она мокрая. Холод сжимал его в комок. Он прятал лицо в колени, дышал себе в грудь, чтобы хоть немного согреться. «Отдохну немного и пойду». Мысли лихорадочно путались в голове, и невозможно было выбрать главную.
Что же с ним происходит? Почему становится все хуже и хуже? Холодный ветер стряхивал на него тучи брызг. Незаметно ушла ночь, и наступило серое промозглое утро. Порывы ветра добирались до Юрки.
В редеющих сумерках между деревьями промелькнула тень и скрылась за кустом. Когда она выскочила с другой стороны, Юрка увидел, что это лисица. Не останавливаясь, рыжая выбежала на поляну с черной птицей в зубах, — то ли ворона, то ли черный дрозд. Скорее всего — несмышленый слёток. Крыло птицы волочилось по земле, лисица задирала голову повыше, чтобы оно не цеплялось за кусты. Бежать по мокрой траве через поляну лисе не нравилось — она смешно, как лошадь на выездке, выбрасывала ноги, старалась меньше их замочить. Хвост тоже напрягла, чтобы не волочился по траве, но все равно была вся мокрая. Шерсть свисала космами. Вид, что и говорить, неказистый.
Патрикеевна вышла на поляну и не заметила Юрку. Птицу, должно быть, добыла для лисят. Где-то на середине поляны лиса вдруг остановилась с высоко поднятой головой, только уши поворачивались в разные стороны. Ветер донес подозрительный запах — учуяла Юрку. В следующее мгновение она метнулась в сторону и скрылась в лесу. Юрка, наблюдавший за лисой с затаенным дыханием, неожиданно зашелся сухим надрывным кашлем. Кашель буквально раздирал мальчишке грудь. Прошло немало времени, пока он утих. «Если я сейчас не встану, то окоченею совсем… С чего это стало так холодно? Вчера была такая жарища, а сегодня — едва не заморозки», — подумал он, вставая на нетвердые ноги.
Нет, наверное, ничего хуже, как идти по мокрому лесу. Любая задетая ветка обдавала брызгами, одежда прилипла к телу, не согревала. Юрка брел, как сомнамбула, и пытался выяснить, сколько же ночей он провел в лесу: две, три, или, может быть, больше?
Ходьба немного разогрела, зато острее стал донимать голод. Вначале он старался обходить кусты, но на обходы требовалось слишком много сил и времени. Он решил — все равно мокрый, зачем же избегать брызг? Теперь каждый листок так и норовил обдать его с головы до ног. Вначале такой душ взбадривал мальчишку, освежал. Потом Юрка к нему привык. Теперь опять голову захлестывает серая волна оглушенности, перед глазами повисает туманная дымка. Тянет прилечь где-нибудь.
А тучи над ним все бегут, бегут, торопятся, цепляются за верхушки деревьев и рассеивают морось, будто мало было ночной грозы. Дорога пошла в гору, подлесок исчез, вокруг стояли вековые деревья, любившие простор. Юрка остановился. Сердце стучало так сильно, что его удары были видны через прилипшую к телу рубашку. Он присел на трухлявый пенек, по-стариковски оперся на палку. Лес молчал. Казалось, во время ночной грозы его оставило все живое — нигде ни звука, кроме мокрого шума ветра и шлепанья капель. Но вот где-то далеко послышался человеческий голос, и Юрка насторожился, поднял голову. Почудилось, или это был долгожданный голос отца? Такой тихий, такой далекий, что Юрка засомневался — может, галлюцинация? Боялся дышать, весь превратился в слух, ждал, что отцовский зов повторится. Не повторился…
Юрка попытался сам позвать. Хриплое «а-а-у» сорвалось с губ и заглохло под ближайшими деревьями. Боль в груди не позволяла даже вздохнуть как следует. «Эх, Юрка, Юрка, — упрекнул он себя и опустился на ствол сваленного бурей дерева. — До чего ты дошел! Крикнуть как следует не можешь!» Ой подметил в себе свойство, которого раньше не было или он его не замечал, — сосредоточенно прислушивался к тому, что делалось внутри: кольнуло в груди, пронзило болью живот, закружилась голова… «Неужели отравился грибами? Или корнями? А, может, все от жажды?..»
Так плохо, как сейчас, ему еще не было никогда. Бывало, он болел. Часто простужался. Подхватывал грипп. Переболел и ветрянкой, и корью, и коклюшем, и скарлатиной… В четыре года ему удалили «ангину», — он не любил говорить «миндалины». С тех пор больше не болел, но помнит, что во время болезней все вокруг него суетились и бегали, а мама — та не находила себе места. А теперь, когда ему намного хуже, вокруг одни деревья, и никто его не пожалеет. Правда, Юрка уже в том возрасте, когда неохотно принимают жалости. Он не какая-нибудь плакса в юбке, он мужчина и обязан вести себя по-мужски.
Ветер утих. В воздухе потеплело. Юрка сидел и все прислушивался. «Не может быть, — думал он, — чтобы голос отца померещился». Впрочем, если чего-нибудь очень сильно желаешь, то оно может действительно произойти. А Юрка ничего так не хотел, как услышать отцовский голос.
В сплошном сером покрывале туч появился голубой разрыв. Еще через минуту он раздвинулся настолько, что в него неудержимым потоком хлынули солнечные лучи. От мокрой одежды повалил пар. Понемногу ожили птичьи голоса, лес возвращался к своему нормальному состоянию. Все это было хорошо. Главное, мальчишка понемногу согрелся. Холод, державший мышцы озябшего тела в невыносимом напряжении, исчезал. Солнце творило чудеса: за каких-то десять — пятнадцать минут оно изорвало серый облачный покров на мелкие клочки. Они беспорядочно уплывали куда-то, и там, почти у самого горизонта, собирались в кучевые облака. Холод отступил — это, конечно, прекрасно. Но Юрку испугала другая крайность, от которой он уже столько натерпелся, — зной, жажда. Они напоминали о себе даже теперь. Юрка опустился на колени перед одной из многочисленных луж, мерцавших на лужайках, чтобы напиться про запас. Смешно! «Напиться про запас…» Разве он верблюд?