Юрка втягивал губами воду, пил маленькими глотками и жалел, что нет у него никакой посуды, чтобы запастись водой.
После того, как напился, брал воду горстями и плескал в лицо. Настроение поднялось. Может, его подбодрил вид повеселевшего леса? Или теплынь? Одно дело, когда тебя окружают холод и серая слякоть, и совсем другое, когда все вокруг улыбается, торжествует, излучает покой. Юрка заторопился. Вчера при быстрой ходьбе у него сильно болело в правом подреберье. Сегодня этого не было, но он очень быстро выдыхался, начинала кружится голова, земля уходила из-под ног, так что казалось, будто солнце выделывало в кебе непостижимые скачки. Останавливаясь, чтобы передохнуть, Юрка прислонялся к дереву или садился на пенек, и теперь вот уселся на траву…
Юрка очнулся. По-прежнему кружилась голова, и он подумал: «Опять начинается!» Как во сне, подошел к кустам, росшим у поваленного дерева, начал стягивать ветви орешника, закручивая их верхушки в узлы.
Небо очистилось от туч. Солнце припекало. Духота наливала руки и ноги свинцовой тяжестью, пытаясь помешать Юрке срезать ветви кустарника и набрасывать их на связанные кусты. Юрка неумело сооружал шалаш. Под тяжестью набросанных веток кусты наклонились, а Юрка все бросал и бросал новые. Иногда он пригибался и заглядывал в шалаш, высматривая, где там остались щели. Большую охапку орешниковых ветвей он сунул внутрь, чтобы устроить постель. Внутри было не очень просторно, пришлось обрезать часть веток из тех, что не столько поддерживали кровлю, сколько мешали. Шалаш вышел неказистым, но от ветра и дождя он обещал спасение.
Юрка перевалился через ствол дерева и вполз в убежище, окончательно выбившись из сил. Глаза застилало туманом. Он лег на спину, чувствуя, как его сразу же подхватила упругая волна не то сна, не то забытья.
Возникло ощущение, будто он плывет в никем не управляемой лодке, которую носит по воле прихотливых течений и ветров.
— Ты куда это запропастился? — недовольно спросил Лесовик. Юрка молчал и, как видно, не собирался вступать с лесным хозяином в разговор.
— Смотри мне! — грозно сказал Лесовик, в то же время пытливо вглядываясь в Юркино лицо.
Мальчишка сидел на краю пещеры, Лесовик — напротив, на сосне. Юркин взгляд блуждал над саванной. Погруженный в свои мысли, Юрка не хотел замечать Лесовика.
— Ты что же это? — удивился Лесовик. — Ты мне не рад?!
Из кустов на том берегу выскочил компсогнатус, ящер чуть больше теленка, очень похожий на ощипанную курицу. И бежал-то компсогнатус по-куриному, быстро перебирая задними лапами. Маленькие передние лапы, прижатые к груди, при этом шевелились; казалось, будто ящер перебирает четки. Он подбежал к реке и остановился, подозрительно разглядывая скалы на противоположном берегу. «Если обвалять его в шерсти и пристроить длинные уши — был бы вылитый кенгуру», — подумал Юрка.
— Ишь, красавчик, хе-хе! — заметил Лесовик. — Не правда ли? — Лесовик пытался «расшевелить» Юрку, и в его голосе слышались заискивающие нотки.
— Ты только посмотри, как он вертит головой, сколько в нем страха! — восклицал Лесовик. Но чувствовалось, что маленький ящер интересует его меньше всего. И тогда Юрка демонстративно перевел взгляд направо, в сторону холмов, оставаясь безучастным к восклицаниям Лесовика.
— Его, беднягу, наверное, преследовал дейноних… Смотри, как натужно он дышит! — комментировал Лесовик. — А знаешь, это даже интересно! Вечный страх, испытываемый компсогнатусом перед хищным дейнонихом в течение миллионов лет, приведет к тому, что маленький ящер начнет летать. Видишь, у него гусиная кожа! В этаких пупырышках! Это от страха. Из пупырышек постепенно вырастут перья, а слабые и бесполезные передние лапки превратятся в крылья. Дейнониху придется немало побегать за ним, чтобы позавтракать. Когда компсогнатус по-настоящему взлетит над землей, род дейнониха придет в полный упадок и вымрет. Ах, бедный компсогнатус! Он останется без врага… Он разучится летать, так и не насладившись полетом. Хе-хе! А между прочим, он не кто иной, как предок страуса!
Юрке было интересно, он не пропустил ни единого слова Лесовика, но со стороны казалось, что он ничего не слышал, и Лесовик для него не существовал.
— Строго говоря, — продолжал Лесовик, — мезозой — это время великих неудач и не менее великих свершений природы. Она действовала методом проб и ошибок…
— Ты говоришь так, будто всю жизнь читал газеты и выступал с лекциями! — насмешливо заметил мальчишка. Лесовик смутился, как это бывает с людьми, которые попадают впросак.
— Это нехорошо — говорить, как на лекции?
Юрка презрительно пожал плечами, мол, это настолько плохо, что и говорить не о чем.
— А всё они, люди виноваты! — с досадой воскликнул Лесовик. — Они захламили своими газетами все мои леса! Вначале, когда газет было немного, мне нравилось их рассматривать. Бывало, носишься целыми днями по своим владениям да и заскучаешь. Глядишь, на опушке что-то белеет. Старая газета. Присядешь, возьмешь ее, разгладишь на траве и смотришь, пока в глазах не зарябит. Ломаешь голову — что за непонятные значки да закорючки! Незаметно для себя научился читать. Читал, пока чтение не стало привычкой. Болезненной привычкой! Иногда думаешь: фу ты, напасть, и зачем это я забиваю свою голову всякой мурой?
— А ты не читай муру! Читай то, что интересно!
— А как узнать, что интересно, а что мура?
— Если на плечах голова, а не тыква, узнаешь с первого взгляда.
— Тебе легко говорить, — грустно заметил Лесовик,
Содержимое динозаврового яйца под знойными лучами превратилось в сухую корку. Рыжие муравьи, упираясь голенастыми лапками, отрывали по маленькой крошке и убегали в расселины скалы. Юрка отковырнул ножом кусок желтой корки, понюхал, откусил. Пожевал. Не деликатес, но жевать можно.
С высоты своей скалы он смотрел на речку, безостановочно бегущую вдаль, по саванне. Солнце только взошло. Река сверкала в его лучах, травы и деревья нежились в тепле. Где-то в долине послышалось кашляющее рычание, но сколько Юрка ни всматривался туда, ничего не увидел. Тот же лес за рекой, та же холмистая саванна с деревьями и группами динозавров, те же, парящие в небе, птицы. Крепкий сон в уютной и безопасной пещере немного подкрепил силы, и Юрка смело пустился в путь на северо-запад, вниз по правому берегу реки. Немного постоял у места кладки динозавровых яиц; решил, что вернется, если прижмет голод и более подходящей пищи не окажется под рукой.
Ноги утопали в песке. По урезу воды, где влажный песок не расступался под ногами, идти было легче, но после вчерашней встречи с тилозавром Юрка не решался слишком близко подступаться к реке. Над водой парили стрекозы, порхали бабочки, пролетали птицеящеры. Во многих местах песок был взрыт и истоптан, и это настораживало. Следы, оставленные на влажном песке, хранили оттиски мощных когтей. Километра через полтора река прорезала русло в известняковом холме. Берега сузились, песок исчез. Юрка раздумывал: продолжать идти по узенькому карнизу, едва возвышающемуся над водой, или пойти по верху. Решился — по карнизу. Из воды взметнулась крупная рыбина, сверкнула чешуей и скрылась в водовороте. Юрка успел заметить ее необычные плавники — нечто среднее между ластами и лапами.
Перебираясь через валун, обмываемый речными волнами, мальчишка почувствовал чей-то взгляд. Почувствовал затылком, всей спиной. Он резко оглянулся, но никого не увидел. Прислушался, но ничего не услышал. А чувство, что его рассматривают в упор, оставалось. Юрка поднял голову и на скале, почти над голевой, в нескольких метрах от себя увидел огромную птицу. Голова — как у марабу, все остальное — от грифа. Серые грязные перья на плечах отливали металлическим блеском. Желтая кожа складками свисала с шеи, втянутой в межкрылье. Крючковатыми когтями птица так вцепилась в скалу, что из-под них выкрошился мел. Птица упорно, не мигая, смотрела на мальчишку. Какой неприятный взгляд. Даже не враждебный, а просто неприятный — холодный, жесткий и бездушный. Птица слегка вытянула шею, чтобы рассмотреть получше еще не виданного ею пришельца из иных времен. Длинный, массивный клюв слегка приоткрылся. Он был усеян по краям острыми мелкими зубами. Так они смотрели друг на друга несколько мгновений. Перья на груди у птицы слиплись от крови. «Ишь, как уставилась, так и сверлит взглядом… Улетать не собирается». Юрке и стоять было страшновато, и уходить боязно.