Екатерина Петровна воспитывалась в роскоши. Но она сумела духовно порвать с миром благополучных, преуспевающих людей и перейти в лагерь передовой демократической интеллигенции. В то время это было не редкость, если вспомнить биографии декабристов: князей, графов, баронов, генералов, богачей, для которых, в конце концов, любовь к Родине, боль за ее судьбу оказались выше материальных благ.
Ее глубоко взволновали события 1825 года, которые она переосмыслила позже, уже взрослой женщиной, рассуждая о судьбе Евдокима Емельяновича Лачинова, брата мужа.
В двух номерах «Кавказского сборника» Е. Е. Лачинов напечатал свою «Исповедь», в которой, к сожалению, ни слова не писал о своем революционном прошлом, а описывал участие в боях на Кавказе. Для нас важны не так его воспоминания, как биографическая справка о нем, помещенная в первом томе «Кавказского сборника». В ней, в частности, говорится, что «за участие в декабрьских смутах 1825 года Лачинов Е. Е. был разжалован в рядовые и назначен на службу в войска Кавказского корпуса; участвовал в войнах персидской, турецкой и в экспедициях против кавказских горцев с 1826 по 1833 годы. В турецкую кампанию 1829 года был произведен в прапорщики, а в 1833 году уволен в отставку»1. Е. П. Лачинова встречалась с ним, подолгу беседовала и, как считает Е. Вейденбаум, первоначально задумала роман именно о нем, о его судьбе.
Вот как она описывает своего героя: «Достигнув возраста юноши, Александр обращал на себя общее внимание стройностью, красотою, живостью, богатыми дарованиями ума. Служба, как говорится, ему везла и предвещала блистательный карьер, как вдруг молодец попался, был предан суду и разжалован в рядовые без выслуги с лишением чинов и дворянства, не знаю за что, потому что я принял за правило редко верить рассказам разжалованных».
Но такова судьба и ее деверя, который не только вдохновил автора на написание книги, но и сыграл немалую роль в создании самого романа. «Судя по содержанию книги, нельзя допустить, чтобы Е. П. Лачинова могла написать ее без сотрудничества или помощи лица, хорошо знакомого как с мелочными подробностями военных действий на Кавказской линии, так и с составом ставропольского военного общества»,— писал Е. Вейденбаум2.
Советский литературовед и писатель А. Титов пришел к выводу, что за личностью главного героя действительно стоит декабрист. Но не Е. Е. Лачинов, а более значительная фигура.
1 Кавказский сборник. Том 1. Тифлис, 1876; том 2. Тифлис, 1877.
2 Вейденбаум Е. Кавказские этюды, с. 319—320.
А. Титов обратил внимание на письмо Е. П. Лачиновой шефу жандармов А. Ф. Орлову, которое она отправила в август 1844 года.
«Любезный граф!
Когда во время моего последнего пребывания в Петербурге, в нынешнем мае, я узнала о запрещении моего сочинения, озаглавленного «Проделки на Кавказе», я была далека от мысли, что навлеку на себя неудовольствие его величества... Опыт прошлого доказал, что именно литература прославила царствования Екатерины II и Людовика XIV. Я слышу со всех сторон о том, что современной русской литературы не существует. И именно это, граф, заставило меня взяться за перо— без тщеславия, но исполнившись патриотизма и национальной гордости. Мое первое сочинение было запрещено. Если оно не понравилось его величеству, умоляю Вас повергнуть к его стопам выражения моей глубокой скорби и исходатайствовать для меня его высочайшее прощение, чтобы его величество удостоило принять во внимание вдохновлявшие меня чувства, а не пристрастные толкования, которые ему могут быть представлены и содержать точку зрения, целиком чуждую моим мыслям.
Граф Строганов, которого я упросила удостоить меня разговором, высказал подозрение, что я была руководима в этом сочинении кем-то, враждебным к правительству. Я Вас уверяю, любезный граф, что никто не участвовал в моем труде, и если я частично использовала ежедневные беседы, которые имела со многими нашими кавказскими офицерами, или даже черкесами, и несколько заметок об экспедициях, данных мне двумя офицерами, один из коих позднее погиб на дуэли, а другой как храбрец на поле боя, то все-таки никто из них не участвовал моем труде... Все, что я могу еще добавить, это что я руководилась чувством личной мести, выводя некоторые характеры, списанные с натуры, но эти персонажи столь малочисленны и столь незначительны, что, конечно, они не могли привлечь к себе внимания»1.
А. Титов отметил, что это письмо, по существу, представляет собою хорошо продуманную защитительную речь, которой Е. П. Лачинова, осознавшая, конечно, всю опасность своего положения, пыталась вывести из-под удара не только себя, но и своего деверя, декабриста Е. Е. Лачинова, к тому времени «прощенного» и переселившегося с Кавказа в тамбовское имение.
1 Цит, по журн.: Русская литература, 1959, № 3, с, 133—138
Итак, Е, П. Лачинова вполне определенно ссылается в своем письме шефу жандармов А. Ф. Орлову на двух офицеров, которые любезно предоставили ей свои записки для работы над повестью.
Кто же эти офицеры?
А. Титов убедительно доказывает, что это М. Ю. Лермонтов и А. А. Бестужев.
В том, что Е. П. Лачинова использовала некоторые материалы великого поэта, нас убеждает сама книга, которая сохранила на своих страницах всю бытовую обстановку «Героя нашего времени».. В той части книги, где описываются события на Кавказской линии, изображена такая же небольшая крепость, как и в «Герое нашего времени», где Печорин служит под начальством Максим Максимыча. Так же, как лермонтовский герой, Александр Пустогородов принимает у себя своего «Казбича» (Али-Карсиса), который, конечно же, готовит похищение черкесской княжны.
Различаем мы мотивы «Героя нашего времени» и в описании Ставрополя, гостиницы Найтаки и, конечно, в обрисовке пятигорского водяного общества.
Е. П. Лачинова не смущается близостью мотивов этих книг. Больше того, она смело вводит в свой роман лермонтовский персонаж — Грушницкого, как бы узаконивая этим свое подражание Лермонтову.
Вообще, создается впечатление, что Е. П. Лачинова нарочно старалась подчеркнуть свое подражание Лермонтову. Зачем ей это было нужно?
Возможно, затем, чтобы обвести цензуру, отвлечь ее внимание от главного героя, сделать его похожим на одного из лермонтовских офицеров. И вообще, представить роман как подражание Лермонтову.
И ей это удалось. Никто из литературных критиков середины девятнадцатого века не заметил никаких особенных черт у Александра Пустогородова, которые бы указывали на какую-то конкретную личность и оттого придавали бы роману особый колорит.
Е. П. Лачинова нарочно уводила цензуру от главного героя и, с другой стороны, нарочно сохраняла черты, по которым легко можно было бы угадать его.
Кто же этот человек?
Очевидно, второй из названных ею офицеров в письме шефу жандармов — тот, что погиб «как храбрец на поле боя». Заметьте, и в письме графу А. Ф. Орлову его имя не названо.
Но почему? Для чего нужна была такая секретность?
Очевидно, для того, чтобы не выдать своей тайны. Ведь прототипом главного героя романа был декабрист.
Давайте же ближе познакомимся с этим человеком, имя которого—Александр Александрович Бестужев.
В восстании 1825 года он был практически одною из первых, если не первой фигурою. Трубецкой, диктатор восстания, трусливо отсиживался дома, Рылеев искал Трубецкого и терзался религиозными сомнениями в разгар самого дела, а А. А. Бестужев смело шел во главе колонны Московского полка и, размахивая саблей, поощрял солдат к решимости.
И на Сенатской площади он вел себя с такой же твердостью.
Не казнили Бестужева только потому, что он явился с повинной, но подвергли таким издевательствам и унижениям, что он, в конце концов, стал искать смерть на поле боя. И, конечно, нашел.
Но он был не только решительный человек с твердыми политическими убеждениями. Он был одним из талантливейших и образованнейших людей своего времени. Слава писателя А. А. Марлинского (псевдоним Бестужева) в тридцатых годах не уступала славе А. С. Пушкина. Больше того. Бестужев-Марлинский стоял у истоков великой русской прозы, великого русского реализма. Его повесть «Испытание» написана на несколько месяцев раньше, чем «Повести Белкина», с которых официально и начинается пушкинская проза.