— Крепкий сон, кровать и отдельная комната, — отвечает в такт Дина. — То, что вы шантажом заманили меня к себе, не значит, что я вам чем-то обязана, — чеканит строго, не оставляя даже маленькой щелочки для лазейки. Здесь все закрыто и запрещено, Авдеев. Но тянет, хрен его разберешь почему.
— Разумеется, — соглашаюсь, сворачивая подкаты. Да уж. Может, погуглить, как теперь это делается? Я, похоже, совсем забылся, на меня даже чопорные училки не клюют. Что там нужно? Цветы, комплименты и широкие жесты? Тогда придется отложить все до завтрашнего дня, лишь бы к тому моменту слишком правильная училка не сбежала и не открестилась от моего внимания. — Пойдемте, я покажу вашу спальню.
***
— Все, малыш, веди себя хорошо, — перешагнув порог родительского дома, присаживаюсь и опускаю Янку на пол. Она, как истинная женщина, серьезно на меня обижалась из-за того, что наш парк накрылся медным тазом, и мне пришлось ей пообещать, что мы обязательно все наверстаем первого и второго сентября, в которые я официально взял отгулы.
— Доброе утро, — мама появляется в коридоре и приветливо улыбается. Янка для нее — отдушина. Она всегда хотела девочку, но жизнь определила ей только двоих детей — меня и младшего брата, поэтому мама с трепетом воспринимает визиты Яны в ее дом.
— Привет, ма, — отвечаю дежурно. Мы обмениваемся поцелуями в щеку. — Если что, звони в любое время, я приеду.
— Мы вырастили двоих сорванцов, неужели ты все еще думаешь, что я не справлюсь с маленькой принцессой? — мама закатывает глаза. Это вторая самостоятельная ночевка Яны у моих родителей, до этого либо оставляли ее на несколько часов, либо ночевали вдвоем. Прошлый раз Яна восприняла замечательно и сама просилась еще погостить у деда с бабулей. — Тем более у нас по плану поездка на море.
— Море? — глаза Яны загораются, и она радостно хлопает в ладоши. — Ура, море! Ой, — моментально осекается и смотрит на меня. — Я купальник не взяла.
— У меня тоже его нет, милая, поэтому сначала мы их купим. Идет?
— Мам, — вздыхаю, потому что так баловать ребенка еще нужно уметь. Даже я со своим отцовским стремлением дать дочери все лучшее нервно курю в сторонке.
— Правда? — снова улыбается Яна и осторожно переводит взгляд на меня. — Пап, можно? — смотрит по-лисьи хитро, невинно прихлопывая ресницами. И я, как порядочный батя, плыву, не в силах противостоять собственной дочери. Потому что, в конце концов, для чего мы тогда вообще впахиваем сутками на работе, если на незначительные вещи говорим детям нет?
— Можно, — соглашаюсь, вздыхая.
Дочь счастливо бросается в мои объятия.
— Спасибо, папочка! — снова топит мое сердце Яна и добивает поцелуем в щеку.
— Мам, если что-то понадобится, звони. И если будут капризы. Я приеду сразу же, — произношу тихо, на что мама мягко возражает:
— Отдохни, сынок, ты выглядишь уставшим. А мы справимся.
И я впервые за несколько лет слушаю маму, потому что и правда не помню, когда во всей этой гонке просто отдыхал.
После недолгих прощаний мчу домой на всех порах, подогреваемый интересом, что же там делает Дина Сергеевна. Мозг начинает работать в другом направлении, я ненадолго отключаюсь от работы, от отцовства, от того, что надо сделать — просто плыву по течению, и оно сегодня несет меня только в приятном направлении.
До собрания еще целых полтора часа, при желании мы успеем и кофе выпить, и наладить мосты, которые вчера так и зависли на этапе проектирования. Паркуюсь за воротами и сразу же спешу в дом.
Дина сидит в гостиной, склонившись над ежедневником, в который что-то активно записывает. Она уже при параде: в летнем платье свободного кроя — белом с цветочным принтом — и с собранными в идеально гладкий пучок волосами. Ни дать ни взять училка. Сумка с вещами стоит на полу рядом со спинкой дивана. Собиралась сбежать, не попрощавшись? Так дело не пойдет.
— Доброе утро, — обозначаю свое присутствие. Дина Сергевна тут же выпрямляется и поворачивает голову в мою сторону.
— Здравствуйте, Мирон Витальевич, — сухой тон и ничего лишнего. Собственно, мог ли я рассчитывать на что-то большее, хитростью заманив училку в свои сети? Едва ли. Такое работает только с отчаянными, а отчаявшиеся женщины никогда не были в моем вкусе. — Дайте мне десять минут, и я уеду. Нужно закончить, — она возвращается к своим записям и отключается, словно меня не существует.