Непростительно быть сильно навеселе в компании родителей моих учеников. Нужно уезжать. Иначе как потом им первого сентября в глаза смотреть?
Пишу Лесе сообщение, что собираюсь уезжать, и предлагаю ехать со мной. Она тут же читает сообщение и соглашается. И мне вмиг становится легче. Теперь точно есть повод — нам ехать в одну сторону, нет смысла разделяться и оставаться. К тому же смотреть на Мирона остаток вечера тоже не вписывается в мою картину. Я ведь даже не продумала четкую стратегию того, как вела бы с ним себя за ужином. Сразу бы обозначила невозможность наших отношений и ушла? Или бы провела приятный вечер, в конце которого разрушили бы ожидания? Или… от третьего варианта кожа покрывается мурашками, а горячие волны расходятся от центра живота к конечностям. Полупьяный мозг зачем-то в красках описывает, как бы мы с Авдеевым могли закончить вечер. И там на нас двоих не было бы одежды.
Кусаю щеку изнутри до боли. Надо приходить в себя. Срочно!
И никакой пошлятины!
Возвращаюсь к столику я слишком медленно, потому что Авдеев обладает какой-то чуйкой и, повернув голову, наблюдает за мной все время, пока я иду через весь зал. А мои ноги перестают слушаться, потому что Мирон Витальевич смотрит пристально и голодно. И в его темнеющем взгляде — обещание, которое понятно даже без озвучивания.
— Давай, Миро, ты же пел раньше, — подначивает его Вячеслав, хлопая ладонью по столу.
— Столько лет прошло. Голос уже не тот, — усмехается Авдеев, лишь ненадолго отвлекаясь от меня, чтобы посмотреть собеседнику в глаза.
— Может, тогда дуэтом? — весело предлагает Жанна. — Вдвоем не так страшно не попасть в ноты.
— Составите компанию, Дина Сергеевна? — Мирон берет со стола микрофоны и протягивает один мне. Выбор без выбора, потому что он уже принял решение за нас двоих.
— Мы с Олесей собирались уезжать, — натянуто улыбаюсь, оглядывая собравшихся. Жанна качает головой, Илья, кажется, не замечает никого, кроме моей подруги, а вот остальные следят за нами, словно мы с Авдеевым на сцене театра.
— Я подожду. Пойте, — она салютует мне бокалом.
Я сглатываю. Мирон Витальевич, ни капли не смущаясь, поднимается со своего места и останавливается прямо передо мной. И я снова чувствую аромат его туалетной воды и попадаю под магнетизм энергетики.
— Ладно, — забираю из рук микрофон. Случайно касаюсь пальцами тыльной стороны его ладони. Тело коротит от внезапной близости, а по венам уже течет раскаленная лава.
Мирон выбирает песню, пока я смачиваю горло «Маргаритой». Зачем-то поворачиваюсь лицом к Авдееву, но, когда начинают играть первые аккорды, округляю глаза. Он что, решил петь настолько романтичную песню? Это слишком подлый прием.
Под проигрыш Авдеев мягко придвигает меня к себе и, опустив огромную ладонь мне на поясницу, медленно кружит в танце. Щеки вспыхивают от волнения, и чтобы не расклеиться прямо сейчас, я перевожу взгляд на экран, где горит два цвета, сигнализируя, что вступать мы должны вдвоем.
«Красивая любовь, мы отдали ей дань безумства…»
Сердце срывается в галоп от приятной хрипотцы в голосе. Мирон продолжает плавно двигаться со мной под музыку, успевая при этом петь и пожирать меня взглядом. И песня звучит как признание.
Я проваливаюсь в романтичный флер, в полумраке заведения не замечая ничего, кроме самого Авдеева, ограждающего меня ото всех. Едва не роняю челюсть на пол, восхищаясь мастерством.
Голова идет кругом, а от тесного контакта становится жарко. Но мне не хочется отстраниться — наоборот, организм требует большей откровенности. Потому что Мирон источает такую уверенность, что за ней хочется спрятаться. Он филигранно умудряется быть и заботливым, и сильным, не умаляя ни одно из качеств.
Он кивает мне, намекая, что мне тоже пора вступать на припеве, а не слушать, разинув рот.
«Снежинки на ресницах таяли,
И зачарованно читали мы
Красивый незаконченный роман
Про любовь без измен».
Голос дрожит, но я упрямо продолжаю петь, с каждым словом обретая опору и находя в себе силы не поддаваться харизме Мирона Витальевича. Стоит почаще произносить его отчество даже в мыслях, чтобы не было соблазна сближаться.
Мои руки действуют против меня — ладонь опускается на крепкое плечо. Авдеев улыбается, как кот, которому перепала банка сметаны. Мы останавливаемся лицом к экрану, и я пою, подсматривая, хотя песню знаю наизусть. Мне просто нужна передышка и повод не смотреть на волнующего меня мужчину. Хотя изголодавшаяся по ласке и мужскому вниманию женщина внутри требует вернуться к прежнему формату взаимодействия.