— Нет, — медленно надвигается на меня. Довольный, как кот, перед которым поставили миску сметаны. — Я забыл.
— Т-ты? — вдруг начинаю заикаться. Смотрю по сторонам, ища пути отступления. Мысленно усмехаюсь. Ну не бегать же вокруг парт в надежде, что не поймает. — И что ты забыл? — продолжаю играть в игру, совершенно точно зная, что Авдеев пришел сюда ко мне.
Мирон порывисто шагает ко мне. Я не успеваю даже отступить на шаг, как его руки по-хозяйски опускаются мне на талию, словно он делал это сотни раз. Возмущение застывает в горле, потому что в следующую секунду Авдеев накрывает мои губы своими. Впивается жадно, целует горячо и быстро, словно пытается пробежать стометровку за пять секунд. Таранит языком рот, так что я только и успеваю, что сдаваться. Иногда военная хитрость заключается в том, чтобы дать противнику подумать, что он побеждает. А после разгромить в пух и прах.
Правда, пока на пух и прах разлетаются мои убеждения и настроения. С каждой секундой, с которой Мирон посягает на мои губы, я медленно таю, и вот уже какая-то другая, отвязная, смелая и ни капельки не обиженная, версия меня рьяно отвечает на неотесанные ласки.
— Платье это пиздецки красивое, всю задницу обтянуло, я только на нее и смотрел пол-линейки. Училкам вообще можно в таких ходить? — бормочет возмущенно в поцелуй, а ладонями шарит по телу, будто ищет молнию, которая вытащит меня из этого футляра.
Колени подкашиваются, и я лечу прямиком в сильные руки, которые подхватывают и распластывают по крепкой груди. Сминаю ткань рубашки, ощущая твердость мышц. Голова кружится, и я окончательно перестаю соображать.
Мирон каждый раз вытворяет с моим телом что-то такое, отчего я не могу сопротивляться и послушно принимаю все, что мне дает этот мужчина.
— Обычное платье, — отвечаю рассеянно. На мне черное платье-футляр, сидящее по фигуре. У горла белый кант, стилистически гармонирующий с белым поясом на талии и несколькими декоративными пуговицами на груди. Строгое училкинское платье, прикрывающее колени. Я купила его два года назад, и с тех пор надеваю на парадные мероприятия, потому что знаю — оно точно подойдет. — Это ты сумасшедший! А если нас кто-то увидит? — наконец говорит здравый смысл, неожиданно вернувшись в мое тело.
— Тогда у тебя наконец не будет поводов от меня убегать, — улыбается Авдеев, снова затыкая мой рот поцелуем.
На этот раз с собой совладать получается лучше. Но бабочки все равно вспархивают со своих мест и радостно носятся в животе. Глупые насекомые, откуда они вообще у без пяти минут тридцатилетней женщины?
Наглый язык таранит мой рот, и я уже совершенно не уверена, что мы невинно целуемся. Еще и где — в святая святых! В кабинете!
— Я вообще-то на работе, — вспыхиваю от возмущения. Щеки пекут от стыда. Перевожу взгляд за плечо Мирона, нервно сглатываю. Ощущение такое, что дверь сейчас откроется, и сюда войдет директриса, не меньше. — И ты не можешь делать все это… — взмахиваю рукой. Пытаюсь сделать шаг назад и высвободиться из медвежьих объятий. Авдеев на это приподнимает бровь, мол, попробуй. И я сдаюсь, даже не начав.
Стираю пальцами частички помады с его губ. Мирон на это улыбается и оставляет поцелуйчики на подушечках.
— Я тебя услышал, Дина Сергевна. Училка до мозга костей.
— Ты осквернил мой кабинет своими развратными делишками! — шиплю недовольно. Как вообще здесь теперь вести уроки, если я буду постоянно вспоминать, как горячо меня целовал Авдеев. Это же… ни в какие ворота! Еще и думать о таком, пока на меня будет смотреть его дочь.
— У меня в школе тоже первый раз, знаешь ли, — хмыкает весело, ничуть не смущаясь происходящего. — А вообще я пришел отдать тебе вот это, — он достает из кармана пиджака буклет и протягивает мне. Там яхта, море, горы — взгляд цепляется сразу же, я узнаю наше побережье, фотографии которого украшают магнитики, висящие в каждой сувенирной лавке. — Я задолжал тебе объяснение. Заодно отметим развод. Ты же не страдаешь морской болезнью?
— Не страдаю, — качаю головой, не до конца понимая, что происходит и что Мирон затеял. К буклету прикреплен талон на четырехчасовую прогулку четвертого сентября. Боже, он что, не шутил насчет «отметим развод»? И, получается, запомнил дату? — К чему это все? — хмурюсь.
Авдеев вздыхает и отступает, опускает голову понуро.
Ну вот, чувствую, что задела его, обидела. Он, наверное, ждал от меня другой реакции — более мягкой и теплой. А я… какая есть. Упрямая, вредная и гордая. Хотя насчет последнего я не уверена. Была бы гордой, не терпела бы столько Сему под боком и давно бы собрала ему чемоданы.