— Вот ведь сволочи, — сказал я, подходя к ней, — вот ведь гады!..
Она схватила меня за руку и кивком указала на что-то за моей спиной. Обернувшись, я увидел под козырьком обложенной сугробами автобусной остановки небольшую компанию: выставив на безжизненный свет головы в вязанных шапочках, они спокойно наблюдали за нами. «Сбегать за монтировкой?» — подумал я, словно ехал на своей машине, а потом понял, что лучше как можно скорее уехать.
Меня прошиб озноб, всего колотило, я никак не мог пролезть на место водителя, а тут еще она, таким тоном, словно разбила чью-то любимую чашку, начала:
— Прости меня, пожалуйста, но мне показалось, что если мы уедем…
Тут меня прорвало. Сам не знаю, что на меня нашло:
— Заткнись, заткнись, заткнись! — и я, вцепившись в руль, въехал в него лицом, закрыл глаза, с наслаждением выругался.
Хлопнула дверца, и, открыв глаза, я увидел: она сначала торопливо, а потом медленнее пошла от машины. Я нажал на сигнал — она остановилась, я нажал еще раз — она обернулась. Я наклонился, открыл ей дверцу и стал заводить машину. Она подошла, села на место и, посмотрев на мои манипуляции с проводами, спросила:
— Тебе приятель не оставил ключей?
— Забыл он, забыл… Уехал, понимаешь, говорит: пользуйся! А ключей не оставил. Вот я и пользуюсь…
Она вытащила из кармана дубленки пачку сигарет.
— И мне прикури, — попросил я.
Она протянула мне сигарету. Фильтр имел вкус помады.
IX
Я купил через знакомого официанта сигареты, бутылку вина, апельсины, коробку конфет, а при выходе из уже пустого, полутемного зала прихватил с собой два липковатых бокала.
Мы заехали в парк, перебрались на заднее сиденье.
— Мне чуть-чуть, на самое донышко, — сказала она.
— На донышко, так на донышко, — согласился я, а потом налил себе полный и выпил залпом.
— Ты же за рулем!
— Нет, уже не за рулем, — возразил я, наполняя свой бокал. — Твое здоровье!
Мы чокнулись. Она отпила и скривилась.
— Какая дрянь!
— Конечно, дрянь! — подтвердил я. — Это слив…
— Слив?
— Ну — слив… Сливают из разных бутылок, из недопитых бокалов, из этих самых… Сто очков любому коктейлю… Смотри — апельсинчик, — я достал из пакета апельсин, а потом коробку конфет, — и вот — конфеты…
Она рассмеялась и отпила еще. Сегодня она была другая: чувствовалось, что она готовилась к этой встрече.
— Не боишься, что тебя остановят, лишат прав? — поинтересовалась она.
— У меня их нет…
— Совсем?
— Ну, кой-какие, наверное, еще есть… А на машину вот нет…
— А как же ты ездишь? — она отдала мне половину апельсина.
— Как видишь… Быстро… Ты, помнится, начала говорить о том, что ты любишь. Так что ты любишь?
— Ну… Ну, когда что-нибудь случится, что-то происходит… Когда живется… Сегодня вот — живется… — Она достала сигареты. — Дать тебе?
— Прикури…
— Зачем? — она улыбнулась.
— У тебя помада вкусная…
— Смешной ты, — она прикурила мне сигарету. — Ты вообще кто?
— Я — это я!..
Мне стало завидно. Я съел еще одну конфету, взял дольку апельсина.
— И все? — спросил я, на нее не глядя.
— Мало?
— Много, слишком много…
— Теперь ты попробуй…
— Я так сразу не могу… Надо подготовиться, — я налил и выпил. То, что мы пили, действительно было дрянью. Я открыл окошко, выбросил в него пустую бутылку, свой бокал, она протянула мне свой — я выбросил и его, повернулся к ней и поцеловал. Она вздохнула.
— Я приставала, да? — спросил я.
— Нет… — Она обняла меня за шею, и мы опять поцеловались.
— Там что-то горит, — сказала она.
Я посмотрел: сквозь запотевшее стекло были видны оранжевые блики на стволах.
— Помойка горит. У ресторана.
— Откуда ты знаешь? Может, не помойка…
— Она. Она у них часто горит…
В машине было тепло и уютно. Мы поцеловались.
— Отвези меня домой, — попросила она шепотом, — мне пора.
До ее дома я доехал неуверенно, ощущая легкое покалывание под сердцем. Мы выкурили еще по одной сигарете.
— Вот это да!.. — сказала она.
— Что «да»?
— Неожиданно все как-то…
Я вышел из машины, плавно обошел ее, открыл дверцу и, сама галантность, подал ей руку, но она, как только ступила на заледенелый асфальт, вскрикнула: мало того, что отломился каблук, — она, морщась от боли, повисла у меня на плече.
— Я подвернула ногу!.. Так больно…
Я подхватил ее на руки, понес к дверям подъезда, оставив «жигуленок» махать дворниками, понес, напрягая силы, целуя в прогалинку между завитками шарфа, и она, чуть свесившись с моих рук, перегнувшись, скользя пальцами по лакированной ручке, открыла дверь. Мы вошли, вернее — вошел я, в теплый подъезд большого дома, где — чувствовалось сразу — живут люди с достатком, и пошли к лифту и, дождавшись его, поехали, а она шептала мне на ухо: