— Позволь мне попробовать, — умоляла девушка, — я согласна на все.
— Прошу тебя, не надо… Давай поднимемся в номер. На нас смотрят. — Люди в ресторане, привлеченные этой сценой, охотно прислушивались к их диалогу.
Девушка подняла на него залитое слезами лицо. Для нее утратило значение все, кроме одной‑единственной мысли: она теряет его, ее жизнь рушится как карточный домик! Каждое его слово впивалось в нее как кинжал, причиняя почти физическую боль. Но разве она могла с этим смириться?! Ведь все, что сказал Дэвид, выглядело таким нелепым и несерьезным. Причем здесь его гастроли, когда речь идет о Любви?! Разве может быть что‑нибудь важнее Любви?!
Но Маковски — она уже чувствовала это всем своим разрывавшимся сердцем — больше не принадлежал ей. И ему очень хотелось поскорее закончить разговор и уйти отсюда. Люсия опять постаралась взять себя в руки.
— Наверное, ты во многом прав, — заговорила она, опустив взгляд в чашку с совсем уже остывшим кофе, — но мне всегда казалось, что главное — любить. Об остальном можно договориться.
— Люсия, девочка. — Но его терпеливый тон уже не мог обмануть ее. — Ты не хочешь меня услышать. Я не могу оставить Лиз.
— Ну а если она уйдет сама? Если она узнает об Эйлате, о наших встречах в Лондоне, о том, наконец, как ты привез меня сюда?!
— Она об этом знает, — тихо ответил он, глядя ей прямо в глаза.
Этого Люсия вынести уже не могла. Она так резко вскочила, что чуть не опрокинула стол. Не заботясь о том, как это выглядит со стороны, девушка выбежала из ресторана.
В номере она упала на кровать, задыхаясь от унижения. Все кончено! Дэвид никогда не любил ее. Для него это, видимо, лишь очередная интрижка. Сколько их уже было у него раньше?! И поездка в Севилью — не признание в любви, а всего лишь его прощание с нею, о котором он потом расскажет жене!
Боль девушки была так сильна, что заглушила все чувства, все звуки окружающего мира. Она не услышала, как в спальню вошел Дэвид. Он присел на кровать рядом с ней.
— Люсия, дорогая, послушай. Я намного старше тебя, а значит, и опытнее. Твоя обида пройдет, и когда‑нибудь ты будешь вспоминать эти проведенные нами вместе дни совсем с другим чувством. Я бесконечно благодарен тебе за них, и настанет день — ты поймешь меня…
Но Люсия и так уже поняла, что ей надо делать. Надо немедленно уезжать отсюда! Она больше ни минуты не может оставаться рядом с Дэвидом. Нужно попытаться спасти хотя бы остатки своего достоинства.
Ее слезы вдруг высохли. Бледная и решительная, она села на кровати.
— Я уезжаю, — охрипшим голосом выговорила она. Дэвид налил воды и протянул ей стакан. Машинально девушка взяла его.
— Мы можем вместе вылететь в Мадрид сегодня вечером, — Дэвид попытался положить руку на ее еще подрагивающие плечи, но Люсия сбросила его руку и резко встала.
— Нет, — сказала она, — я уеду сейчас же и без тебя. — Она уже стремительно срывала с вешалок свои платья, кидая их в чемодан как попало. Последним туда полетело чудесное золотистое платье.
Она быстро переоделась в первые подвернувшиеся под руку брюки и футболку и зашла в ванную, чтобы холодной водой смыть остатки слез. О ужас! В роскошном зеркале отражались ее красные глаза, опухшее лицо и спутанные волосы. Как могла, девушка привела себя в порядок.
Они вышли на улицу в полном молчании. Дэвид нес ее чемодан. Люсия в темных очках, закрывающих пол‑лица, шла рядом с ним, как бесчувственная механическая кукла. Но когда возле них остановилось такси, в ее голове мелькнуло: нельзя, чтобы Дэвид запомнил ее такой. Нужно попрощаться по‑человечески, а поплачет она потом. У нее для этого теперь будет целая жизнь. Жизнь без Дэвида.
Она взяла его за руку.
— Дэйв, дорогой, — на секунду она замолчала, собираясь с силами, — я хочу, чтобы ты помнил, что я тебя люблю и буду любить всегда. И я благодарна тебе — ты сделал из меня настоящую женщину и подарил мне самые чудесные минуты моей жизни. Будь счастлив. — Она быстро поцеловала его в щеку и, прежде чем он успел ответить, вскочила в спасительный сумрак такси, захлопнув за собой дверь. — К автовокзалу, пожалуйста, — сказала она шоферу.
«Что я натворила?» — было ее первой мыслью, когда она вошла в свое жилище, оставленное когда‑то скоропалительно. Сколько было надежд тогда, и какая непреодолимая бездна окружает ее сейчас! И не перебраться через нее, да и зачем, идти‑то все равно некуда. Люсия села за кухонный стол и прислонилась затылком к стене. Пахло нежилым, брошенным, и сам цвет стен казался ей каким‑то странным, незнакомым.