В торжественные эти минуты раздался робкий стук в дверь. Фарух было напрягся, но на пороге стоял сын госпитальной санитарки Юра. Без костылей, без палочки. Целитель его Игорь бросился ему навстреч. Посадил на свое место, сам сел на корточки, точно Фарух. С кем поведешься, от того и наберешься. Наливал ему, целовал его, любовался им. Ангелы радовались в чистом небе. Март был обманчив, а первое апреля – нет. И тут Степановна заговорила про свой дачный-удачный участок. Далековато, но ведь у Игоря машина. Пять человек сядет. Она, Игорь, Борис, Фарух, Серега. Свету оставим дежурить здесь. Объясним ей на трезвую голову, что к чему. Юра – нет, он пока еще не работник. Будет наезжать в гости. Девушка? приезжай с девушкой. (Слышите? девушка! а ведь после операции я трое суток не уходил, всё над ним трясся – не то выживет, не то помрет.)
Два дня заставляли Свету дыхнуть и тренировали убирать дворы. В выходные поехали. Игорь обеспечил тылы – отдежурил заранее по максимуму. Когда видишь по обе стороны шоссе сосновый лес, подсвеченный розовым вешним солнцем – какие тебе к черту Канары. На земле островки снега и темные проталины. Кажется, едешь в свое именье, вот-вот забелеют колонны прадедовского дома. Борис перестал существовать отдельно – Серега, Игорь, Фарух, Степановна были его различными воплощеньями. Плюс какие-то мифические личности, еще к компании не присоединившиеся. Хотел стать русским ходючи в центр славянской письменности. А стал живучи у таджика в подвале по милости неподкупной Степановны – богатырши Настасьи Микуличны. Она, да знакомая лишь по рассказам Игоря работящая благодарная санитарка Зина – они и есть Россия, другой нечего искать. Не хочу отсюда, никуда не хочу. Прикипел. Авось не пропаду.
Тут Игорь остановил и скомандовал: в лес, врассыпную. Степановна, разминая затекшие ноги, пошла подалей. Борис отклонился от своих троих братьев. Мял в руке только что ставшую родной землю. Не хочу ничем торговать. Буду мести и чистить – грязи на мой век хватит. Скрести, покуда есть силы. А потом – потом. Степановна укажет, что делать. Управляться с пятиэтажками, которые по генплану должно было снести к 2010ому году – эдак можно управиться и с целой неуправляемой страной. Здесь нельзя управлять, здесь дай бог управиться.
Игорь зовет садиться. Садясь, заметил у заднего стекла несколько книг. Его книги, чуть обожженные господним гневом. Пастернак, Мандельштам, Ахматова, Цветаева. Хитовый набор. Минимум миниморум. Всё это давно переписано в мозг Бориса. Всё-таки вернули. Поощрили за правильные мысли. Как просто. Осмотрелся – никаких дыр в обшивке машины. Правда, дверца была приоткрыта, но Игорь от нее почти не отходил. Что ломать голову… вернули – спасибо. Будем читать вслух на даче у Степановны. Ему поверят, что это хорошо. Фарух же верит – пока не дальше Некрасова. Будем делать из своих великодушных друзей завзятых интеллектуалов. Не сразу и не вдруг, но сделаем. (Ну скажи на милость, персонаж мой Борис, на кой ляд делать из каждого человека интеллигента? никто не стал бы заботиться о нуждах низкой жизни, все предались бы вольному искусству. Это ты мог и рифмовать и торговать. Пожалуйста не выдумывай. У тебя последнее время всё складывается хорошо и поэтично.)
На даче у Степановны по углам участка еще держался крепкий ледок. Дом осел набок, поднимали домкратом. Подложили бетонную тумбу, украденную под покровом ночи возле колонки, торжественно именуемой в казенных бумагах «пожарный гидрант». Обогреватель подключили не через счетчик, а посредством зажимов-крокодилов прямо от оголенного провода. Сидели, света не зажигали, будто их тут и нет. Борис раскрыл книгу и читал в темноте наизусть страницу за страницей, пунктуально переворачивая листы. Потом оказалось, когда раньше времени кончилась – не по той книге читал. Серега давно спал, Степановна клевала носом, Игорь звучно зевал. Один Фарух проявил до конца обычное свое уваженье к учености. В Таджикистане в советское время было две письменности – случай уникальный. Я видела своими глазами, с каким почтеньем разговаривала продавщица с юношей, покупавшим книгу на фарси, и не в кириллице. Борису приснился мусульманский рай, и ничего дурного в том проснувшись он не нашел. Кто его знает, какой он – рай. Установленные нами перегородки до неба не доходят. Если уж попадешь в рай – узнаешь его, не ошибешься. Когда-то подросток Борис просил свою мать подать ему с того света какой-нибудь знак. Что-нибудь заранее условленное, означающее существование загробной жизни. Предполагалось – мать всё же раньше Бориса узнает тайну. Но подходящего сигнала они вдвоем так и не придумали. Слишком нестандартная задача.
Пьянчужка Света, напротив, с поставленной ей задачей отлично справилась. Правда, ей помогали все окрестные алкаши: питейное братство крепко. Получилось нечто вроде исправительных работ. Степановна приняла результаты и скупо похвалила. Апрель задул северным ветром недюжинной силы. От дальних тундр хлестало колючей снежной крупой. Полиэтиленовые пакеты взмывали ввысь точно воздушные змеи – неслись к югу, к югу. Но и на юге было не то что прохладно, а просто холодно. Насквозь продуло русскую равнину. Просквозило начисто. Сумерничали в подвале, сбившись в кучу, ни дать ни взять застигнутые непогодою овцы на горном пастбище: Виктор с тремя братьями, Степановна с малохольной Светой, да еще санитаркин сын Юра с девушкой Машей, до сих пор не произнесшей ни единого слова и своим молчаньем очень всем понравившейся. Приперлись еще два безымянных алкаша. Те, что некогда на троллейбусной остановке выделили Борису кусок хлеба с колбасой – за полчаса до крушенья Борисовой прежней жизни. В тесноте – не в обиде. Сидели, пригревшись боками, а Борис, теперь уже признанный бомжиный гуру, разглагольствовал о превратностях судьбы, в каком угодно масштабе, от конкретного индивидуума до человечества в целом. Если сейчас нам относительно комфортно на земном шаре, то это не навсегда. Стоит земной оси побольше накрениться – скажем, долбанет крупный метеорит – и прощай умеренный климат. «Кажется, он уже прощай», - вздохнул ребячливый Юра. «У человечества есть общие заботы, - продолжал звонить Борис, - нефига заниматься национальными разборками». Алкаши переглянулись с пониманием. Кажется, из моего центрального персонажа получается классический народник. Во всяком случае, неплохой оратор. Десять человек в подвале уже сидело, в основном на полу. Но это было еще не всё. Еще не вечер.
Постучали. Вежливенько, однако значительно. Кто, кто в теремочке живет, кто, кто в невысоком живет? Открыто, входите. Вошел отец Александр, как привык ходить, в пальтишке поверх рясы. Знал батюшку в лицо один Борис – поперхнулся, заткнул свой фонтан, уступил новому гостю место. Степановна налила стакан чаю. Ну, не водку же… Но батюшка покосился на бутылку. Оробевшая Степановна поднесла ему и водки. Водку батюшка благосклонно выпил, прихлебнул и чаю. «Что это, Борис Львович, у нас все троллейбусы ходят дырявые. Видно, током пробивает в снежную погоду». – «Должно быть, отец Александр окончил технический вуз», - подумал Борис. Но поддержать начатый батюшкой разговор не решился. Безопасней, пожалуй, о конце света. Однако отец Александр сам пришел ему на помощь, не ведая того. Сменил тему. «У вас тут как в ноевом ковчеге. Кажется, есть уже врачеватель телесный, - он довольно точно кивнул на Игоря, - может и я, врачеватель душ, пригожусь». Степановна задохнулась от восторга. Как все склонные к безоговорочному признанью некоего абсолюта люди, она, секретарь ВЛКСМ в школьные годы, теперь ударилась в крайнее православие, что гораздо больше шло к честному ее характеру.
Конечно же батюшку подослала Вика с целью вернуть Игоря – и коню понятно. Но у батюшки сработали здравые датчики. Как-никак он хотя бы отчасти проникся своим служеньем. Едва вошел, почувствовал – здесь хорошо, смахивает на раннюю христианскую общину. Конечно, всякой твари по паре. Но любят друг друга, этого у них не отнимешь. А вот и Мария Магдалина – наметанный взгляд батюшки остановился на Свете. Света застеснялась, сложила под фартуком руки, покрасневшие от мытья посуды в холодной воде (на всю братию).