– Понюхай! – пригласил Дарью.
Та без всякого восторга приблизила лицо к разделанной тушке.
– Не пойму что-то… - пробормотала она. - Фруктовый запах.
– Гастрономы земные пишут, что запах свежей кавырши состоит из доминирующей ноты авокадо с оттенком корицы, – пояснил Агушин.
– Как ее есть-то?
– Погоди есть! Сейчас потрошки достанем, я из них настоечку сделаю, водки стакан не пожалею…
Евгений Степанович ловко извлек из рыбьего живота внутренности, сложил в чашку, убрал в холодильник. Сполоснул тушку и разделочную доску водой из-под крана, и только после этого стал нарезать кавыршу тончайшими ломтиками. Нож сопротивления почти не встречал – на чем ему застревать? На хордовых хрящах?
– Ну-с, Дарьюшка, прошу за стол!
Водка уже была налита, посередине стола стояло широкое блюдо с розовеющей рыбой. Ничего больше не было – ни хлеба, ни соли.
– С почином! – провозгласил тост Агушин.
Рыба таяла во рту как мороженое. Скользкие прохладные кусочки ее было жалко глотать, не то что жевать. Поэтому они их и не глотали – рассасывали до полного исчезновения между спинкой языка и нёбом.
А замечательный выдался у них день! Как будто бежали до этого целую неделю, трудно бежали. Земля в пятки била, воздух мимо рта проскакивал, горизонт перед глазами мотался – влево, вправо, влево, вправо. Печень на ребра давила, селезенка ёкала, во рту сохло да в ушах звенело… И добежали. Сели на траву, ножки вытянули, отдыхиваемся, друг на друга смотрим.
Кожа у Дарьюшки тонкая, почти прозрачная. Веснушки на носу золотятся. Уши двигаются, когда жует – никогда раньше не замечал. А губы гладкие, влажные. Сладкие у нее губы.
– Ну как, Даш, нравится?
Рассмеялась Даша, посыпался из нее звонкий смех. Запрыгали по столу, заскакали голубые с искрами смешинки. На пол скатывались, звенели, разбегались по углам.
Расчистил Агушин место на столе, сам засмеялся. У него другие смешинки получались, розовые и таблеточками все. Будто леденцы из жестяной банки. И пахнут так же, то вишней и малиной, то смородиной.
– Ты умеешь танцевать, Агушин? – спросила Дарья.
Слова у нее выходили радужными, дрожащими в воздухе, словно мыльные пузыри. Евгений Степанович углядел свою фамилию, пузатенькую слегка, с покатыми плечами, примерился и проткнул пальцем. Не осталось слова, весь воздух теплый из него вышел.
– Сто лет не пробовал. А что, есть предложение?
Из-за слов Агушина тесно стало над столом, чтоб Дашу разглядеть, пришлось руками слова разгонять.
– Если музыка есть, отчего не станцевать?
И вправду, музыка давно звучала, он не замечал просто. А прислушался – сразу громкая сделалась, будто ждала, пока он обратит на нее внимание. И трубы в ней дудят ласково, и барабан туго бухает. Подходящая музыка. Вальс, однако?
Дарья кружилась легко, чуть придерживаясь за его плечо. Иногда она отнимала руку и ловила вращающиеся при падении серпантинки нот, смеясь, наматывала их ему на шею. У Евгения Степановича тоже все получалось, только приходилось отсчитывать про себя блестящие шарики: «раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три».
– Возьми меня на руки, Агушин!
Даже с девушкой на руках он скользил абсолютно свободно. Дарья продолжала смеяться, дирижируя правой рукой. Вырезаемые ею пузыри всплывали к потолку, стукались о стекла и балки, просились в синее небо.
Агушин опустил Дарью во взбитую пену кровати. На розовой коже пыльцою веснушки, черные волосы в белой подушке. Время натянуто, как парус под ветром, вдохи как волны, и выдохи – брызги. Ванты звенят, солнце жарит нещадно, палуба плачет древесной смолой. Все на канаты! Все дружно и разом! Все – по команде! Раз-два-три!… Раз…
– Да, Коля! Да! Люблю тебя! Еще! Еще, Коля!…
И лопнуло все. Оборвалось. Агушин дернулся дважды по инерции и остановился. Отпустил Дарью, неловко слез с нее, отодвинулся, опустив ноги на пол. Харитонова сжалась в противоположном углу, рот ладонью прикрыла.
– Прости, Агушин!
– Да ладно…
На полу таяли последние смешинки. Оркестр уже стих. Чайки еще кричали, но крики их доносились слабо, будто с другой стороны острова.
– Прости. Я не смогла бы по-другому!