Будь она проклята, эта работа! Будь прокляты те, кто его сюда послал! Будь проклят сам он, на нее согласившись! Пропади пропадом все деньги на свете, ради которых приходится продавать самого себя! Ненавижу!
Агушин врезал кулаком себе по коленке. Больно. Еще врезал. Красное пятно на коже – кольцом вокруг белого. Еще раз ударил, прямо в центр.
– Агушин! – вскрикнула Дарья.
– Что Агушин? Я пятьдесят лет Агушин!
Он встал с кровати и пошел одеваться. Хватит с него стеклянного дома. Нажился он в нем уже. До блевотины нажился!
6
– И сколько уже отправили?
Они стояли на берегу, чуть в отдалении от заводящих бредень подростков.
– Три с половиной тонны…
Маккормик покосился на него, снова отвернулся.
– Я недооценил вас, Агушин, – признался он. – Вы намного более опасный тип, чем кажетесь с виду!
Евгений Степанович пожал плечами: тип, так тип. Налетевший порыв ветра сморщил речную воду, попытался задрать Дарье платье. Та испуганно схватила подол руками, обжала вокруг ног.
– Давно хотела вас спросить, Джон! – заговорила она, когда опасность оказаться перед Маккормиком в неприличном виде миновала. – Почему вожаков кланов зовут одинаково – Вомутами? Ведь это собирательное название всех аборигенов!
– Вомут? Это слово имеет много значений: главный, основной, центральный… Хозяин, короче. Хотя, какой теперь из Вомута хозяин… – профессор указал подбородком в сторону вожака, руководящего с берега работой подростков. – Он, скорее, на клоуна смахивает!
Вомут, обряженный в сшитые Дарьей необъятные трусы, красные в белый горох, и с красной же крашеной головой, энергично жестикулировал, отдавая приказы. Голос его разносился по всему берегу: «Заводи! Да ниже опусти конец, ракушка ты корявая! Она ж по дну сейчас уйдет!»
– Прошла уже кавырша, – вслух отметил Агушин. – Последнюю добирают, припоздавшую...
– Ну, думаю, вы в покое их вряд ли оставите, – буркнул профессор.
– Да! Бусуги начнем принимать, ракушки тоже… Французы распробовали, говорят, лучше виноградных улиток.
Маккормик вздохнул. Три недели его не было на русской фактории – и как все изменилось! Малыши перебрасываются пластиковыми тарелочками, Джуба дремлет под навесом Вомута. Еле узнал ее – мало того, что стриженная, как пудель, так и выкрашена под платиновую блондинку. Ни она не работает, ни Рупуга с Нунурой. Почему, кстати? Спросил у русского.
– Беременные, – кратко объяснил тот. – Кавыршу Вомут попробовал…
Маккормик схватился за голову. Три жены из двенадцати! А орехи кто будет собирать? Рыбу ловить? Впрочем, с рыбой ясно – сам Вомут и будет. Отлежал свое в ямке, покопался в песочке…
– К дождям Вомут собирается к порогам идти, - поделился сведениями Агушин, - Куруту замуж отдавать.
– Куруту? Это которую? Хромоножку что ли?
– Ну!
– Кому она там нужна! – фыркнул Маккормик.
– Вомут уверен, что с руками оторвут! Вон она, кстати, от леса к нам идет!
Профессор рассмотрел вомутку. Да, пожалуй, в таком виде могут и оторвать! Волосы на ногах у Куруты были черные, на руках – оранжевые, а грудь и живот были выкрашены нежно-голубым. Лучше ослепнуть, чем на этот кошмар смотреть!
Маккормик повернулся и пошел прочь от берега. Русские двинулись следом, чуть приотстав.
«Все то же самое, - с отчаяньем понял профессор. – Этого ни остановить, ни изменить не удастся. Были бусы с иголками в обмен на золото и копру, стали электробритвы и краска для волос в обмен на кавыршу с бусугами. Было бы что взять – они уж придумают, как это сделать. Им раз плюнуть мертвого поднять из могилы и заставить на себя работать, не то что Вомута с лежака сорвать! Неистребимое племя… торгаши… люди…»
– Послушайте, Агушин! – остановился Маккормик на развилке тропы. – Не провожайте меня к вертолету. Вы мне противны, и я не буду этого скрывать! Но одна большая просьба к вам у меня есть, и вы уж постарайтесь ее исполнить…
Евгений Степанович смотрел на профессора снизу вверх.
– Я слушаю.
– Все эти вомуты, со всеми своими шерстью, размерами, зубами и когтями – всего-навсего большие и счастливые дети! Вернее, были такими до вашего здесь появления. Так постарайтесь хотя бы до окончания контракта, чтоб на остальных факториях никто о вашем изобретении, - он ткнул рукой в направлении стеклянного дома, - не пронюхал. Вам сколько осталось?