Отчего-то сердце у него вдруг заболело. Запекло в груди, заныло. И под ложечкой тоже, даже сильнее.
– Не понял ты. Я вам с Софией сейчас – кость в горле, третий лишний! Смотри, как омолодилась она, изнутри светится! Ведь у меня, если б не краска… - она рванула себя за оранжевые волосы, - …полбашки седых волос бы было. И Оливия моя вам без надобности – своего ребенка хоть завтра сострогаете. Родной будет ребенок, не копия пробирочная!
– Чего хочешь-то? Несешь, что попадя, а что – не разумею.
– Отдай мне Оливию! Как родится, отдай и отвези нас до ближайшего места, где люди живут. Деньги у меня есть, а хочешь – отдам все что осталось, коли я девочку заберу. А? Договоримся, Китченер?
Отдать Оливию? Довериться сидевшей перед ним женщине? И что тогда из этого ребенка получится? Точная копия матери, умеющая драться и приспосабливаться, унижать самой и терпеть унижения от других? Любящая мужчин, склонных к бессмысленному риску, насилию, существующих одним днем и от того непрерывно проигрывающих не только свою, но и ее жизнь? Отпустить ее в большой мир, где она очень скоро поймет свою ущербность, потому что любой натурал, как бы ни был он хорошо поправлен – всего лишь имитация, даже не копия.
– Нет, – ответил Генри. – Я тебя сюда не звал – ты приехала сама. Хочешь убраться – скатертью дорога. Оливия родится и будет жить здесь, со мной, как и остальные. Все. Иди!
Дверью, выходя, она хлопнула так, что Китченеру показалось – стекла вылетят. Обошлось.
Он потом еще долго думал, лежа в постели. Как же все так вышло? Как сложилась эта ситуация, когда первоначальный, годами выношенный и всесторонне обдуманный план рухнул, и ему пришлось все переигрывать на ходу? Перестраиваться?
Ведь все предполагалось сделать иначе! Первый клон, Оливия Маринелли, подрощенный до двенадцати лет, им и только им обученный и воспитанный, должен был стать его женой. Единственной на всю оставшуюся жизнь. Он выбрал Оливию, потому что хорошо ее помнил в этом возрасте: сильную и самостоятельную, решительную и смелую до безрассудства, резкую. Он посчитал, что именно такая жена ему понадобится для выживания на Вортулаке-4, для воспитания четырех дочерей. Конечно, у них могли быть и собственные дети, но вероятность этого была не слишком велика: клоны почти в половине случаев оказывались бесплодными. Он не хотел рисковать, он хотел во второй, свободной половине жизни быть мужем преданной ему жены, отцом большого семейства. Он видел в своих фантазиях именно такую картину, похожую на старинные фотографии: он, Китченер, в кресле посреди большого фруктового сада, рядом, положив руку ему на плечо, его молодая жена, перед ними четыре дочери-погодки, все разные, но все любимые. И все развалилось буквально в несколько месяцев.
Когда появилась Оливия, это еще не было катастрофой. Да, ее характер был совсем не таким, какой он хотел бы видеть у жены. Она оказалась женщиной слишком опытной, со своими привычками, пристрастиями, желаниями.
Ведь еще и поэтому натуралы проигрывают клонам – они требуют считать их самостоятельными, учитывать их интересы. Клоны же, во всяком случае, в первые годы существования, остаются послушными, привязанными к их (не владельцу, нет, этот термин по отношению к клонам запрещен) опекуну. Он для них мать и отец, супруг и босс в одном лице. Они вынуждены лепить с опекуна самих себя, формировать характер под его привычки, и далеко не сразу обретают возможность независимого суждения о мире.
Настоящая Оливия не была катастрофой. Генри принял ее как новый факт своей жизни, и если не влюбился в нее, то увлекся. Она была хороша. Во всех смыслах, а в постели так и вовсе превышала своим предложением его потребности. Она внесла свежую струю в его размеренное существование, хоть иной раз эта струя била по мозгам не слабее нашатырного спирта. После ее появления он принял простое решение: было запланировано четыре дочери, будет пять. Ну а что одна из дочерей будет очень похожа на мать – так это и к лучшему!
Но прилет Софии… Генри и сам не был слеп. Сколь ни удивительно, но, похоже, только что хлопнувшая дверью женщина была права. София розовела в его присутствии, нервничала, несколько раз, неожиданно для нее обернувшись, он перехватывал устремленный на него взгляд. На него, Генри Китченера, мужчину изрядно потрепанного нелегкой кочевой жизнью геолога, и в молодости не отличавшегося красотой, а после травмы и вовсе почти урода. Нет, это слишком неправдоподобно, – подумал он. – Богатой вдове просто захотелось поразвлечься, хлебнуть романтики неосвоенных планет, пополнить альковную коллекцию, переспав с покрытым шрамами пионером…