От площадки шло две цепочки следов. Тот и другой вдоль его утренней лыжни, но обувь была разная, хотя и почти одного – маленького – размера.
Две женщины. Еще две женщины. Сразу две женщины. Кто из трех оставшихся? Неужто Оливия была права с самого начала, и он своими поисками центров, где хранился биоматериал выбранных им людей, приобретением его за немалые (очень немалые!) деньги, заставил себя искать? Они что, так близко к сердцу восприняли посторонний к себе интерес?
Лыжи он снял перед домом и оставил их снаружи, прислонив к стене. Никуда они не денутся – дегтярный запах пропитки отпугивает даже длиннозубов. На крыльце нетерпеливо потопал ногами, сбивая с сапог и штанин ледяную коросту. Ему открыли раньше, чем он успел постучать. Услышали.
Их действительно было двое: коротко постриженная женщина с очень характерным, тонким и горбатым носом, и с нею мальчик лет четырнадцати, очень на нее похожий.
– Шнайдер? Маргарет? – спросил он с крепнувшей уверенностью.
Женщина, держа мальчика за плечо, поступила странно – мотнула головой отрицательно, потом сразу положительно.
На Китченера смотрели все. Оливия – справа, сцепив руки под изрядно уже округлившимся животом, София – слева, из кресла, где сидела с Кэти на коленях. Девочка только начала ходить и произносить отдельные слова. Она тоже смотрела – маленькая копия Оливии. Они смотрели, а он не знал что делать.
– Гертруда Тишер! – представилась женщина с мальчиком. – Тишер я по бывшему мужу, в девичестве – Шнайдер. Маргарет – моя старшая сестра, а это ее сын – Дитрих.
Генри нерешительно приблизился, протянул руку.
– Китченер. Генри Китченер. Рад видеть вас.
Ладонь Гертруды оказалась маленькой и очень сухой. Будто прикоснулся к шершавому листу старой бумаги.
– Дитрих! – по-взрослому представился мальчик.
Ростом он был чуть ниже тети и вблизи еще сильнее походил на мать. Разве что нос был короче.
– А где же Маргарет? – спросил Генри.
– Маргарет с мужем погибли два года назад при сходе лавины в Тибете. Вы должны помнить – она была заядлой альпинисткой…
Конечно, он помнил Маргарет, ее твердое, жилистое тело профессиональной спортсменки, ее манеру, слушая собеседника, наклонять голову к левому плечу, отчего она становилась похожей на большую серьезную птицу. Отлично помнил он и слова, сказанные ею на прощанье: «Китченер! – бросила она ему тогда. – Все в жизни нужно вовремя менять. И особенно часто – людей, которые тебя окружают!» (Выходит, это он ее окружал? К тому разговору они спали вместе уже несколько месяцев, начав в лагере у подножья Рычащего и продолжив после спуска с вулкана. Ему казалось, что ей это нравится).
– Да, я помню, – сказал Генри. – А мальчик, значит, остался сиротой?
– Так получилось.
– Да… Я чем-то могу помочь?
– Да, Генри.
– Чем же?
– Разрешите нам с Дитрихом остаться жить здесь. Не в доме, – поправилась Гертруда, – где-нибудь поблизости.
Китченер посмотрел ей в глаза.
– Вы понимаете, что это глупо? Тот человек, что выйдет из инкубатора, никогда не станет Маргарет. Генетически он будет ей очень близок, внешне – являться точной копией, вплоть до последнего волоска и мельчайшей родинки. Но он не будет вашей сестрой и матерью Дитриха. Только копией. Вы понимаете?
Гертруда вздохнула, обвела взглядом находившихся в комнате, будто искала у них поддержки. Оливия не поймала ее взгляд, она смотрела на мальчика. София отвернулась к окну, механически продолжая подбрасывать Кэти на коленке.
– Я все понимаю.
– Нет, не понимаете! – повысил голос Китченер. – Вы собираетесь травить себе и ребенку нервы, подглядывая за копией вашей сестры и показывая Дитриху на нее пальцем, повторяя: «Вон, смотри, точно такой же была твоя мама!» А сами при каждом удобном случае будете встречаться ей на пути, прикасаться, заговаривать! Пока сама несчастная девочка не начнет мучить всех нас вопросами. А кто эти люди? – будет спрашивать она. И что я ей должен сказать в ответ? Что она не моя дочь? Что она вообще не совсем нормальный человек? Что она всего лишь копия? А остальные люди в доме – кто из них копии?…
Генри перевел дыхание.