– Ничего особенного!
– Да? – посмотрела искоса Лиланд. – Ну-ну. А та девочка подрощенная, что на улице? А мальчик? Уж очень они, на мой взгляд, похожи на женщин, что за ними следят. Не так ли, Китченер?
– Похожи, - согласился Генри.
– А моя копия тебе зачем?
Стоять с поднятой рукой Китченеру было уже невмоготу. Она совершенно онемела, будто он час на ней провисел.
– Это сложный вопрос, доктор. Сразу не объяснишь…
– А ты попробуй, Генри, попробуй! Я, знаешь ли, с детства отличалась умом и сообразительностью. Разберусь как-нибудь.
– Можно руку опустить? – спросил он вместо ответа.
– Дай, посмотрю!
Лиланд, бросив в мойку нож, развернула полотенце, осмотрела рану. Кровь остановилась.
– Пластырь есть в доме?
– Как не быть. Все есть – одни живем, без врачей!
– Оно и видно. Заклей пластырем, или, лучше, залей биоклеем. Тогда часа через три сможешь работать…
– Так как? – спросила она, когда Генри снова появился на кухне. Будешь рассказывать, или мне пойти самой с твоими женщинами поговорить?
Китченер выдвинул из-за маленького стола стул, опустился на него.
– Тогда я расскажу правду… - начал он.
– Да уж, пожалуйста! – хмыкнула Лиланд.
– Я разыскал и приобрел пять исходников для выращивания пяти женщин…
– Как отбирал?
– Эти женщины… - Китченер помялся. - …С ними у меня не получилось. По разным причинам. И не получилось по-разному. Но мне хотелось, чтобы они были рядом со мной, пусть и в виде копии.
Хельга повернулась к нему, округлила глаза.
– Уж не в мусульманство ли ты перешел, Китченер? Многоженство, вроде, только у них разрешено!
– Спросили бы сразу, не собираюсь ли я использовать клонов в качестве рабынь!
– Ну, это было одной из моих гипотез. Не очень-то вяжется с характером того Генри Китченера, которого я знала двадцать лет назад, но с порога я данную версию не отвергла.
– Нет! – твердо отверг он высказанное подозрение. – Ни о чем таком я не помышлял.
– Ой ли?
Брови доктора поднялись еще выше, хотя еще секунду назад это показалась бы невероятным.
– Согласись, что воспитание одиноким мужчиной подрощенных, скажем, лет до двенадцати-четырнадцати, девочек, уже выглядит несколько странным. А если принять во внимание, что образцами клонов выбраны женщины, когда-то не ответившими на любовь этого мужчины, то пахнуть ситуация начинает и вовсе дурно! Инцест – не инцест, не педофилия тоже, но как-то… скользко. Ты уж прости меня за прямоту, Китченер.
– Пожалуйста, - тихо ответил Генри.
Сейчас он и сам начал в себе сомневаться. Не было ли и впрямь чувственного оттенка в его давнишних фантазиях, тех, в которых он рисовал себя приемным отцом клонированных девочек. А, Генри? – спросил он себя. – Не садил ли ты в мечтах их себе на колени? Не зарывался ли носом в их теплые, пахнущие кожей и потом волосы, не держал ли их тонкие пальцы в своих ладонях? Столь ли чиста твоя затея?
– Ладно, – смилостивилась Лиланд. – Картошку я всю перечистила. Ставить варить или ты что другое планировал?
– Ставьте.
– Хорошо, Китченер, – продолжила Хельга, когда конфорка под поставленной на печь кастрюлей зашипела, разогреваясь. – Женщины, что на улице, насколько я поняла, появились здесь по той же причине, что и я – забеспокоились о судьбе своих копий. Правильно?
– Правильно, – кивнул Генри.
– О`кей! Прилетели сюда и остались. Понимаю. Я вот тоже решила завернуть, прямо с детьми.
– У вас есть дети? – удивился он.
– А почему нет? Двое. Бобби с Сюзанной остались играть с твоими на улице. У тебя, кстати, здесь волков с медведями не водится?
– Нет, ничего такого еще не видел.
– Жаль. Тогда их не удержать – обязательно в лес проситься будут!
– Можно сходить. Есть лыж три пары.
– С этим мы погодим пока. Ты мне скажи, Китченер, а мой исходник ты выбрал по той же причине, что и у остальных? Влюблялся? И когда же ты успел?
– Пока две недели после операции в себя приходил.