Я медленно разлепляю веки и сажусь в кровати. Не самое умное решение. За время сна центр постели сменился ее краем, так что я успеваю лишь мельком заметить свое отражение в зеркальной створке шкафа, прежде чем оно стремительно кренится в бок и оказывается на полу.
У меня уходит с полминуты на то, чтобы сообразить, где я, кто я и почему нахожусь на холодном паркете в коконе из собственного одеяла. Выводы неутешительны. Я точно дома. В этом я убеждаюсь, глядя на знакомые витые кроватные ножки и нераспакованный чемодан, небрежно задвинутый под письменный стол.
Лучше бы не просыпалась.
Снизу все выглядит угрожающе большим. В полумраке спальни вещи кажутся похожими на оживших монстров из ночных кошмаров. Стул, с накиданной неряшливой кучей одеждой, стопки учебников по экономике, выстроившиеся поверх письменного стола, и огромная напольная ваза с искусственными цветами (этот предмет интерьера всегда вызывал во мне желание поскорее избавиться от него, но против маминой любви к деталям интерьера не попрешь).
С щелчком торшера в комнате становится чуть светлее. Я приподнимаюсь на локтях и тут же жалею об этом. Руки нещадно жжет. Я по очереди выворачиваю их и осматриваю локти. Зрелище не самое приятное. Кожа содрана напрочь. Кровоточащие царапины слабо поблескивают в мягком свете лампы. При таком освещении они кажутся почти черными.
Это сбивает с толку: все выглядит так, будто я половину ночи каталась на велосипеде, а затем тормозила собственными локтями, причем весьма успешно. Мысль о велосипеде сразу отметается. На смену ей приходит другая. Еще более нелепая.
***
Раскаленное добела небо нависло над пустынной улицей. Я досконально помню ее, потому что частенько возвращалась по ней домой, когда ходила в школу. Но это не совсем она. «Не совсем» почти сразу же сменяется «точно».
Из всех возможных вариантов развития сна – этот самый худший.
Сонное марево застит все кругом. Молочный туман стелется по земле; меня не покидает ощущение, что из него вот-вот покажутся кинговские монстры. Людей нет. Как нет и привычного шума улицы. Вокруг лишь ватная тишина. От нее закладывает уши, нервы вытягиваются в натянутую струну, а звук собственного дыхания становится единственным доказательством того, что я все-таки не оглохла.
Светофоры не работают. Птицы молчат. Ветер не гоняет жухлую листву вдоль тротуаров. Припаркованные автомобили заспанно сбились в кучку вдоль дороги, ведущей в центр.
Весь мир – огромный стакан с молоком. Я осторожно пробираюсь сквозь него в надежде наткнуться на стеклянную стенку, но тщетно. Здания, улицы, повороты и перекрестки. Все выглядит неотличимым друг от друга. Даже эта выбоина в асфальте и покосившийся «Остановка запрещена», готова поклясться, мелькают во второй, а то и в третий раз.
Это не город, а лабиринт. И я в нем подопытная мышка.
Под ногами хрустят осколки стеклянной бутылки. Звук раздается неправдоподобно громко, словно приумноженный сквозь невидимые динамики.
Есть что-то болезненно неправильное во всем происходящем. Я чувствую себя воришкой, проникнувшим туда, куда не следовало. И эта тишина – затишье перед бурей, которая разверзнется аккурат над моей головой, как только тот, кто прячется в тумане, обнаружит причину возникшего шума.
Если только он уже этого не сделал.
В подтверждение моим мыслям хруст за моей спиной повторяется. Я не вижу его, не слышу звука его шагов, но чувствую, что он совсем рядом. Не знаю, куда в этот момент подевался мой хваленый инстинкт самосохранения, но оборачиваюсь, чтобы узнать, что происходит за спиной. Лучше бы мне этого не делать.
Я сразу замечаю двухметровую фигуру, складки темной мантии и лицо, скрытое черной маской, чем-то напоминающей человеческий череп с приделанными к нему рогами. В руке он сжимает самодельное копье, утыканное гвоздями. И, кажется, я догадываюсь о предназначении этой штуки.
У меня нет времени на подумать. Плана тоже нет. Но что-то подсказывает мне, что надо делать ноги, и чем скорее, тем лучше, а это уже какой-никакой, но все-таки план.