С бешено колотящимся сердцем я срываюсь с места. Судя по звуку, он срывается за мной следом.
Кажется, я не показывала таких результатов, даже на прошлогодних соревнованиях от университета, но это и не важно. Он определенно в лучшей форме, чем я. Гонится за мной даже не в полную силу. Не приближается, но и не отстает. И это еще при условии той штуковины в его руках, а она, должно, быть весит немало…
Он явно может быстрее, но почему-то не предпринимает для этого ни единой попытки. Вероятно, ждет, пока я выбьюсь из сил и сдамся на его милость добровольно.
Прости, красавчик. У меня другие планы.
Я запинаюсь и почти падаю, неловко чиркнув ботинком о тротуарную плитку. Теперь при каждом шаге лодыжку болезненно простреливает.
Это всего лишь сон, думаю я, стараясь не вспоминать напряженные пальцы незнакомца, сжимающие древко шипастого копья. Сон – это хорошо. Сон – это просто отлично. Но это хорошо только тогда, когда тебе снятся радужные пони. В моем сознании другое: радужные пони сменяются гнедыми жеребцами всадников апокалипсиса с гравюр Дюрера[6]. Их глаза налиты кровью, бока вздымаются от тяжелого дыхания, а седоки на их спинах уже готовы нести злодеяния по всей земле руками моего преследователя.
Я резко сворачиваю в дворовую арку; улица остается за спиной. Мысль, что рисунок города во сне должен быть хотя бы отчасти идентичен реальному, с каждой секундой все больше и больше укрепляется в моем сознании, и мне не терпится проверить свою теорию.
За проходной аркой, как и ожидалось, начинается обыкновенный двор обыкновенного спального района. Вереница припаркованных автомобилей тянется длинным коридором, стиснутым меж домами, и упирается в стену противоположной пятиэтажки. С правой стороны не хватает парочки машин. Должно быть, очередная арка, за которой должен быть новый двор. И детская площадка с дурацкими каруселями. И выход на параллельную улицу, на который я сейчас уповаю больше, чем на то, что таинственный преследователь не свернет мне шею.
Все это должно быть. Но выхода нет. Ничего нет. Кроме металлических прутьев запертых ворот, за которыми – путь отступления. Зато теперь становится понятно, почему он даже не пытался меня догнать. Все было просчитано заранее.
Это не шах. Это пат.
Подгоняемая нарастающей паникой, хватаюсь за прутья решетки. Облупившаяся краска тут же впивается в ладони. Подавив желание отдернуть руку, изо всех сил подтягиваюсь, упираясь ногой в кованый замок. Моей лодыжке совсем не нравится это действие, но придется потерпеть. Это явно не больнее, чем оказаться в роли канапе. Подняться выше не успеваю: стылые пальцы хватают меня за шиворот и резко тянут вниз.
Потеряв равновесие и сипло вскрикнув, я заваливаюсь назад и падаю прямиком на асфальт. Локти мгновенно опаляет адским огнем. Чернильное облако дыма рассеивается, обретает руки и ноги, а затем вытягивается в полный рост, нависая надо мной.
Вблизи он выглядит еще более устрашающе. Глядя в глазницы темной маски, я ловлю себя на мыслях о членах Ку-клукс-клана и еще немножко о дементорах. Из-за невозможности видеть его лицо мне остается лишь догадываться о том, что он чувствует. Почему-то мне кажется, что он наслаждается разворачивающимся спектаклем. Мы в тупике. Расстояние меж нами мизерное. Я даже встать не успею, не то что убежать.
Будто прочитав мои мысли, незнакомец шумно выдыхает.
Жалеет меня?
Укоризненно поцокав языком, он говорит:
— И почему вы вечно лезете туда, куда не следует? — голос у него при этом какой-то простуженный. — Кто вас просит-то, а? Молодые еще. Могли бы жить. А вы все за теми, кому жизнь не нужна гоняетесь.
Будто в подтверждение его слов копье взмывает в воздух, готовое завершить недосказанную фразу.
— Тому, кто жизни не ценит, жить не положено.
Кажется, время вокруг замедляется. Я выпадаю из жизни, попадая в подобие ступора. Для меня это привычное дело. Правда, в этот раз чертовски не вовремя.
В этой же замедленной съемке за спиной призрака возникает еще одно облако чернильного дыма, которое тут же кидается к первому, сбивая того с ног. Слишком быстро, чтобы я в полной мере успела осознать происходящее. Слишком быстро, чтобы преследователь успел отреагировать.