В воздухе звуки возни, треск рвущейся ткани, шорох ботинок по асфальту в поисках опоры. Я не знаю, на чьей стороне мой спаситель, а потому не знаю, стоит ли ему помогать. Но, кажется, ему и не нужна помощь.
Мгновение спустя он оказывается сверху, припечатывая моего преследователя за горло к земле. Тот конвульсивно дергается и извивается, пытаясь избавиться от стальной хватки, но тщетно.
А затем я слышу то, от чего кровь стынет в моих жилах. Полухрип-полустон. Так звучит человек, которому пережали гортань и перекрыли доступ к кислороду. Я знаю это безошибочно, потому что маска валяется поодаль, не скрывая лица преследователя, чье лицо становится одутловатым и потихоньку приобретает оттенок берлинской лазури.
Признательности во мне ни на грамм.
Кажется, меня начинает мутить.
Я тонко чувствую тот момент, когда лучше свалить, и это именно он. Сновидение тоже это чувствует, после чего локация наполняется звуками реальности, картинка покрывается помехами, как при разладе телевизора с антенной, а затем меня нещадно выплевывает наружу.
***
Я с силой давлю на глаза пальцами, будто это поможет отмотать сновидение назад и стереть все увиденное из памяти. Сложить два и два не составляет труда. Разодранные локти недвусмысленно намекают, что я явно перепутала фазу сна и бодрствования и теперь откровенно вру себе.
Балансируя между версиями о лунатизме и безумии, я предпочитаю первую, а потому решаю разобраться со всем этим позже. Как минимум после завтрака, которым столь призывно тянет с кухни.
Быстро приняв душ и приведя себя в более-менее приличный вид, довольная и распаренная направляюсь на запах еды. В квартире довольно холодно, а потому кофта с длинными рукавами не должна вызвать вопросов.
Как и ожидалось, мама жарит блинчики. Обычное дело для обычной семьи, под определение которой мы явно не попадаем. Блинчики в нашем доме такая же устоявшаяся традиция, как бить зеркало на счастье. То есть ни разу не сулит это самое счастье. Скорее наоборот.
— Долго спишь, — бросает мама, хлопоча у плиты. — Блинчики жарю. Будешь?
Неопределенно пожав плечами, что было воспринято как «да», лезу в буфет.
Когда второй стакан с водой оказывается опустошен следом за своим предшественником, я падаю на стул, подогнув под себя ногу в клетчатых пижамных штанах. Загорелый блинчик смотрит на меня с тарелки. На небольшом кусочке теста умудряюсь рассмотреть неприглядную рожицу. Рот раскрыт в немом крике, глаза под тяжелыми бровями плотно сжаты, через левую щеку идет подрумянившийся шрам. Кажется, у меня пропал аппетит.
Проколов блинчику «глаз», поднимаю взгляд на маму.
— А Игорь где? — отсутствие отчима настораживает и наводит меня на мысли о задушевных разговорах, на которые я явно не созрела.
— На работе, — она топит кусочек теста в вазочке с вареньем, а у меня в ушах практически раздается тоненький писк утопающего. — Я тоже сейчас ухожу. Надо кое-что уладить перед грядущей выставкой.
— Выставкой?
Я переспрашиваю, не потому, что не услышала. Просто рассчитывала на нечто большее с ее стороны, чем «я вся в делах, займи себя чем-нибудь сама». Судя по всему, напрасно. Детская обида на маму уже на месте, но я старательно гоню от себя это чувство.
— Да. Это будет что-то вроде проекта арт-терапии. Инсталляции подразумевают непосредственное взаимодействие с ними. Можно будет потрогать, понюхать, послушать.
— Это здорово. — Моя жертва лишается и второго глаза.
— Я тоже так думаю. Правда, требует слишком много хлопот, — она негромко прихлебывает чай, — больших, чем я ожидала.
— Не переусердствуй. Двадцать процентов усилий приносят восемьдесят процентов результата, — философски замечаю я и, встав, лезу в подвесные шкафчики в поисках кофе. Есть я сегодня просто не в силах.
— Я слышала, ты кричала во сне, — заговорила мама после непродолжительной паузы.
Чего-то такого я и ждала. Разговор плавно перетекает в то русло, из-за которого мы уже несколько минут разыгрываем сценку из рекламы молока или чайной заварки, или что еще там продвигают счастливые семьи с восковыми улыбками по телевизору.
Блинная теория в действии.