— Ну, в программе-минимум восстановиться в универе. А там посмотрим… Заявление уже отправила. Надеюсь, примут блудную дочь.
— Будто у них есть выбор. Палыч все мозги нашему деканату снес, что ему некого на межуниверситетские соревнования отправлять. Чуть сам не побежал бедняга.
Я вспоминаю пожилого, но весьма бойкого преподавателя физкультуры и тихонько посмеиваюсь. Нарисовавшийся из воздуха союзник значительно увеличивает мои шансы на успех.
Нам приносят заказ: три порции сырников, два капучино и горячий шоколад. Стас мгновенно оживляется, выныривая из бестолкового скроллинга новостной ленты в телефоне.
— Это все, конечно, очень занимательно, — он отпивает глоток горячего шоколада, (от одного взгляда на это обилие зефирок меня охватывают мысли о сахарном диабете), — но меня больше интересует, когда мы пойдем отмечать твое возвращение? Нужен сейшен. Плебеи требуют тусовок и зрелищ.
— Может, хлеба и зрелищ?.. — робко вставляю я.
— Не-е-е-е, — тянет он и хватает сырник с тарелки сестры.
— У тебя же свои есть! — возмущается она и придвигает тарелку ближе к себе.
— С чужой тарелки всегда вкуснее.
Дара, не растерявшись, тут же начинает театрально завывать на манер тоскливого русского романса:
— Отольются тебе горькими слезами. Мои сырнички отольются.
Мы со Стасом смеемся, в то время как Дара с обиженной миной, не предвещающей ничего хорошего, беззвучно выдыхает:
— Как дети…
В попытках успокоить подругу, я сменяю тему:
— А мы разве еще не отмечаем? — я чокаюсь чашкой с воздухом и отпиваю глоток. Кофе здесь, действительно, божественный.
— Фу, Лис, не нагоняй тоску. Я имею в виду нормальный движ, а не эти твои старческие посиделки.
Меня, вообще-то, вполне устраивают «старческие посиделки». Шумные тусовки и вечеринки воскрешают в памяти не самые приятные кадры: чья-то квартира, гул людских голосов, темнота, из которой тянутся мужские руки, а затем пьяно лезут ко мне под кофту. Почему-то далее в моей голове следует хронологическая путаница, в которой мое присутствие на самом деле является полнейшим отсутствием. Где-то там же разъяренное лицо моего брата сменяется видом бессознательного тела парня и все это на фоне липкого ощущения страха и стыда от того, что не произошло, но вполне могло.
— Я решительно против.
— Ты решительно неправа, — подключается Дара, и по ее хитрому выражению лица я понимаю, что они со Стасом спелись заранее. — Будет клево. Кстати, мысль! У тебя же мама какую-то нереально крутую штуку организовывает. Что-то среднее между выставкой и иммерсивным спектаклем. Можем сгонять туда, а потом наведаться в какой-нибудь клуб. Я такое местечко знаю. Закачаетесь!
Затея с клубом все еще не вызывает у меня симпатии, но мысль о выставке заставляет меня задуматься. Так или иначе, мне жизненно необходимо туда попасть, а наличие друзей, если и не поспособствует развитию диалога с Артёмом, хотя бы придаст мне уверенности.
Я не отвечаю, взвешивая все за и против, но что-то в моем лице говорит за меня, потому что Стас тут же расплывается в улыбке и дает сестре пять.
— Ты не пожалеешь!
Он взбудоражен и доволен собой, будто провернул аферу века. Глядя на его счастливую физиономию, я перенимаю часть его настроя.
Возможно, все будет не так уж и плохо и нам даже удастся весело провести время. Так или иначе, события сами складываются так, что все дороги ведут в Рим. А в моем случае прямиков в сторону грядущей выставки.
[6] «Четыре всадника Апокалипсиса» – четвертая четвертая гравюра Альбрехта Дюрера из серии «Апокалипсис» (1496-1498гг.)
3. Чем дольше вглядываешься в бездну
— Почему ты здесь?
Вопрос едва различимым шепотом шелестит откуда-то сбоку.
Я оборачиваюсь в поисках источника звука, но никого не обнаруживаю. Вопрос звучит будто бы отовсюду и ниоткуда одновременно. Где-то в отдалении шипит радиоприемник, не найдя полезный сигнал. Вместе с этим шумом под кожу тут же просачивается назойливое ощущение преследования.
Локация – какой-то заброшенный склад. Я понятия не имею, как я здесь оказалась, но во сне это и не важно. Все воспринимается как само собой разумеющееся. Заброшка? Окей, дайте две.