Тут пыльно. Настолько, что нестерпимо хочется чихать до покалывания в носу. Пол – не пол вовсе, а утоптанное бетонное крошево. Вокруг какие-то шильдики, болты и другой хлам. Вдоль шершавых стен – стеллажи со всякой всячиной: канистры с мутной жидкостью, керосиновые лампы, мотки проводов, разбитые ретротелики кубической формы. Прямо достояние барахольщика.
В помещении полумрак. Из освещения, две тусклые лампочки, спускающиеся на проводах с потолка. Я бы сказала, что это практически закос под лофт, если бы обстановка не была такой обшарпано убогой. Вдоль противоположной стены вычерчивается мрачная пасть зияющего проема, должно быть, проход в следующее помещение. Интересно, сколько их здесь?..
Я подслеповато щурюсь, вглядываясь во тьму. В голове почему-то всплывает патетическое «чем дольше всматриваешься в бездну, тем дольше бездна всматривается в тебя». Словно услышав ход моих мыслей, бездна откликается тихим печальным свистом, который перемежается далекими, но приближающимися шаркающими шагами. Несколько мучительных секунд ожидания спустя в проеме вырисовывается мужской силуэт, а затем он делает шаг к центру комнаты, и слабый свет лампочки выхватывает его лицо из тьмы.
Только тебя тут не хватало.
Если в невезении есть номинации, то я только что взяла первое место.
На Артёме потрепанный темно-серый свитер с распущенным краем. Рассеченная бровь уже подернулась коричневатой корочкой, но зажила еще не до конца. Видно, не слáбо его. Возможно, даже останется шрам.
— Наши встречи начинают приобретать патологический характер. Ты что? Шпионишь за мной?
В тусклом освещении глаза у него не голубые, а словно в цвет местного бетонного крошева. И их взгляд весьма красноречиво говорит о том, что мне тут не рады.
Положение не из лучших. Может, даже стоило бы извиниться. В голове тут же складывается что-то в духе «извини, ошиблась сном» или же «как только вижу заброшку, так и манит, что сил сопротивляться нет». Но вместо этого выдаю совсем другое:
— Поверь, удовольствия от этого я не испытываю.
Я почти не кривлю душой. И почти сама в это верю. С момента нашей первой встречи мою голову занимает целый ворох вопросов, ответы на которые подсознание пытается найти, даже во сне. Например, о том, откуда он знаком с моим братом. Этот попроще. Или вот посложнее. Известно ли ему что-нибудь об обстоятельствах его пропажи.
В голове звучит безукоризненно. Осталось лишь найти несуществующие силы, чтобы осмелиться озвучить это не персонажу сна, а самому художнику.
— Да? — Артём вопросительно выгибает правую бровь, поджимая губы в одной ему свойственной манере, и делает шаг в мою сторону. На правом виске у него пульсирует жилка, да и он сам весь – сплошной комок напряжения, — Ты знала, что сны избирательны? Они всегда представляют собой точный портрет сновидца, а не набор бессмысленных выдумок и фантазий.
Его взгляд встречается с моим, и мне отчего-то начинает казаться, что он проник не только в мой сон, но и в мои мысли. Он продолжает:
— Во сне нет ничего лишнего или же случайного. Сон означает лишь то, что ты о нем думаешь.
И гораздо тише:
— Думаешь обо мне?
Отрицать будет глупо, но выдавать собственную заинтересованность – себе дороже. Я не доставлю ему такого удовольствия. Даже во сне.
Он верно расценивает мое молчание, и уголки его губ издевательски ползут вверх, словно говоря: «Думаешь, шпионка, конечно, думаешь».
Мне не нравится ход его мыслей. Я спешно перевожу тему:
— Что это за место? Где мы?
— Бывший цех переработки лома металлов, — бросает он как будто между делом и идет к стеллажам. Свисающие со свитера нитки покачиваются в такт его шагам, и я невольно ловлю себя на рассматривании его спины, — Это здание – склад. Далее автосборочный цех и административно-бытовой корпус ремонтно-механического.
Не знаю, что меня удивляет больше. Сам выбор локации или тот факт, что Артём ориентируется тут, словно у себя дома. Хотя откуда мне знать, к чему он привык. Возможно, эта дыра заменяет ему мастерскую. Тут он творит, пишет и иногда ловит встревоженных незнакомок в свои сети. Бросает хмурые взгляды, кривовато усмехается, а затем, не встретив сопротивления, находит приют в их объятиях. Хотя, скорее всего, незнакомки – это лишь плод моего воспаленного воображения, и конкретно сейчас художник роется на полках в поисках песочного печенья и тончайшего фарфорового сервиза, чтобы, как доброжелательный хозяин, предложить чашечку чая.