— Это пригород? — спрашиваю я, делая вид, что очень увлечена одним из разбитых телевизоров. Треснувший «Горизонт» сочувственно смотрит на меня из пыльного угла.
— Москва большая. Заброшек хватает, — бросает он не оборачиваясь.
— Заброшек?
— Этот шедевр советского авангарда уже лет десять как бесконечно заброшен. Так что мы целиком и полностью предоставлены сами себе.
— Программа реновации нерезиновая?
Я исхожу из того, что шутки разряжают атмосферу, но он оставляет реплику без внимания.
— И что мы тут делаем?
— Ты неправильно задаешь вопрос. Вопрос не в том, что мы тут делаем, а в том, что тут делаешь ты?
— Я не понимаю.
— Еще не время. Наберись терпения. Скоро ты все узнаешь.
Вздох, призванный скрыть раздражение, вырывается против воли. Я испытываю разочарование? Беспомощность? Гнев? Пожалуй, всего понемногу. Это всего лишь сон. Мой сон. Он на моей территории, но качает права так же, будто мы снова стоим на лестничной клетке.
— Говори, или я ухожу.
— Для человека, который собирается уходить, ты непозволительно долго медлишь, — он поворачивается ко мне, в руках у него белеет какая-то тряпка; и что-то в его взгляде наталкивает меня на мысли о фанатичных проповедниках, возвещающих слово истины Божьей, — если бы ты хотела уйти – давно бы ушла. Но нет же. Тебе не позволяет твое любопытство. Немного терпения, мы ведь только начали. Возможно, ты получишь ответы на свои вопросы раньше, чем озвучишь их.
Я уже мысленно готовлюсь к тому, что он начнет тираду про спасение бессмертной души человеческой, любовь к ближнему и искупление мира от проклятия, греха и смерти, но он меня удивляет, спросив совсем иное.
— Итак, — он делает драматическую паузу и устало опускается на близстоящий табурет, взглядом приглашая меня сделать то же самое, — как давно тебе снятся сны?
Я не совсем понимаю, к чему он клонит, но послушно опускаюсь на соседний табурет. Между промолчать или же сморозить очередную глупость, которая его позабавит, я выбираю первое. И, наверное, смотрю слишком непонимающе.
— Я ожидал большей проницательности с твоей стороны — произносит он с таким видом, будто готов прямо сейчас скончаться от моей несообразительности, и начинает выверенными движениями медитативно складывать тряпку, — я говорю про те сны, которые граничат с явью и оставляют после себя следы, — дает подсказку он, и я прослеживаю его взгляд в сторону моего не вполне зажившего локтя.
Словно воришка, застуканный на месте преступления, получив требование вернуть украденное, я интуитивно завожу руку за спину.
— Я не понимаю, о чем ты.
— А мне кажется, понимаешь, — отрезает он. — С момента твоего появления что-то происходит, и мне это активно не нравится, так что для нас обоих будет лучше, если ты сразу перейдешь от стадии отрицания к принятию. Тебе снятся не вполне обычные сны. И держу пари, ты и сама начинаешь догадываться, что я говорю правду.
— Не понимаю, о чем ты, — чеканю по слогам я, вглядываясь в его посветлевшие от злости глаза.
— А вот обманывать нехорошо, — раздражительно цыкает он, качая головой. — Мы теряем драгоценное время, которого у нас и без того почти нет.
— Куда-то опаздываешь? — отчего-то язвлю, сама не понимая почему. Обычно я само дружелюбие. Видимо, это что-то на уровне самозащиты.
— Тебе когда-нибудь говорили, что ты жутко упрямая, шпионка?
Мои губы изгибаются в той же язвительной ухмылке, что и губы Артёма несколько мгновений назад.
— Обычно все в восторге от моего характера.
— Тебе нагло врут, — произносит он, и я вижу бледное подобие улыбки на его лице.
Мой взгляд перемещается с его лица на нечто у него за спиной, торчащее с одной из полок стеллажа. Как давно это тут?..