У судьбы однозначно паршивое чувство юмора.
В каком-то смысле это даже кажется забавным.
Порядок. Незримый орднунг. Тот самый пережиток немецкого прошлого, который «muss sein»[1]. Он сам выбрал парня точно так же, как выбрал и место. Перебежчик и сосновый бор, повторяющий точь-в-точь танцующий лес, что располагается за тысячи километров от его нынешнего ПМЖ. Максимально далекий и в то же самое время близкий как никогда. Лишь протяни руку, и хлесткая пощечина ностальгии опалит скулу.
За последние несколько лет он нечасто лицезрел это место. Этот раз четвертый по счету, и он невольно ловит себя на мысли, что, возможно, фобии китайцев насчет этой цифры не так уж и безосновательны.
Стереть из памяти родной город с легкостью заклятия Обливиэйт, подобно тому как тот стер его самого – не удастся. Все это не иначе как затянувшаяся шутка небесного провиде́ния. Иначе, как объяснить то, что он, волей судьбы выставленный за порог родительского дома с парой чемоданов и аэрофлотовским билетом до Москвы, вынужден слоняться по задворкам собственной памяти, силясь подавить приступ накатывающей дурноты?
Если крепко зажмурить глаза, то можно представить, что это лишь дурное сновидение, навязанное ему воспаленным рассудком, пустым желудком и отсутствием никотина. Стоит лишь покрепче ущипнуть себя или же на худой конец дать пощечину, как все это немедленно закончится, но он точно знает, что это не вполне обычный сон. Если только его персональный ночной кошмар.
Он внимательно прислушивается к себе. Где-то внутри него тут же расправляет плечи тревога, косо мажет по внутренностям, набирает силу и находит пристанище в солнечном сплетении. Напоминание о родном городе – яд, отравляющий насквозь рассудок, мешающий трезво соображать.
Его самообладание стремительно капитулирует на манер неприступной крепости Кёнигсберг.
Он старается взять ситуацию под контроль. Один тяжкий выдох спустя удается напомнить себе, что родство с анклавом – пройденный этап. Привет из прошлого, так некстати замаячивший на горизонте. Переплетение эпох, торжество человеческой мысли и отголоски немецкого языка – все это за закрытыми дверьми его души, в том самом месте, где начинаются потемки.
Вдали раздается первый раскат. Плечи парня невольно вздрагивают. Через несколько мгновений все это накроет стеной дождя, а в воздухе разольется запах озона. Он приносит с собой частицу давно позабытого прошлого.
— Зачем ты чистишь его каждую грозу?
Обычно ему не позволительна такая дерзость.
Вечера в компании деда протекают практически неотличимы друг от друга. Сначала он издевается над внуком. Заставляет его перебирать старые рыболовные снасти. На них вечно остатки той мерзости, которой подманивают рыбу – впоследствии эта дрянь наверняка перекочует на руки мальчика и его одежду, оставив на память запах тины и парочку новых шрамов от неумелого обращения с крючками.
Если он не разбирает снасти – поправляет покосившуюся ограду во дворе, колет дрова или же обрабатывает деревья от вредителей. В общем, занят всем тем, что взрослые называют превращением из обезьяны в человека. Что и сказать. Лето у деда всегда больше походило на работу в стройотряде. Он толком не знает, что это такое, но судя по тому, как часто родители употребляют это слово в адрес его каникул у деда, ему кажется, что это то, как взрослые издеваются над детьми.
После того как его руки и ноги начинают гудеть от усталости, ему позволяют уединиться на чердаке с книгой. На чердаке всегда уютно. Пахнет нагретой пылью и мелиссой, которая сушится здесь же на газетах, занимая добрую половину пространства, отчего ему самому достается лишь клочок со стареньким полосатым матрасом аккурат у самого окна.
Он любит эти вечера. Но еще больше он любит такие вечера, как этот.
За окном нещадно громыхает, отчего ему хочется вжаться в спинку гобеленового кресла, слившись с изображенным на ней узором. Если вслушаться в пугающее снаружи, начинает казаться, что с каждым разом гром раздается все ближе и ближе, и совсем скоро он без стука ворвется в слабоосвещенную гостиную, заполнив собой все внутри.