Дара прыснула, и из заколотой на макушке мальвинки выпала непослушная волнистая прядь.
— Алиса друг, но мишки мне дороже.
— Неизвестный. Четвертый век до нашей эры, — поддерживаю я и сползаю по пуфику в горизонтальное положение.
Теперь нагромождение вещей больше напоминает текстильное море, где складки тканей – барашки волн. Возможно, если я буду изображать страдалицу достаточно убедительно, это позволит отвоевать мою толстовку. Я, вообще-то, люблю все, что попадает под определение удобное, комфортное и сочетающееся с кедами. И убийственное, хотя и женственное мини в эту концепцию явно не вписывается.
Дара сводит брови и смотрит на меня взглядом, не терпящим возражений. Нехотя приходится признать, что в чем-то она права. Если общественное мнение по поводу моего неподходящего для выставки дресс-кода меня не сильно беспокоит, то материнское неодобрение или очередной взгляд в стиле «переживать мне не из-за чего» я просто не перенесу.
Про Артёма стараюсь не думать. И даже почти убеждаю себя в том, что его мнение мне вообще до лампочки. Меж тем мыслями я продолжаю заходить дальше.
— Не ожидал тебя увидеть здесь.
— А я и не думала, что приду.
— Понятно. Ты уж прости тогда за ту встречу в подъезде – был не в духе. Мне не стоило так. Может, начнем сначала?..
Нужно остановиться.
Хлопок двери выдергивает меня из мыслей о художнике, и я понимаю, что Стас предусмотрительно оставил дам наедине.
Дара оказывается настоящим профи. Через двадцать минут следы недосыпа нельзя рассмотреть на моем лице даже под увеличительным стеклом: яблочки щек пунцовеют оттенком dollface, дымчато-фиолетовые тени удачно подчеркивают зеленые глаза, а взмах ресниц грозит погибелью каждому, кто окажется в радиусе поражения женских чар.
С чувством самозванца я натягиваю на себя позаимствованное платье, отмечая, что ткань и вправду оказывается тактильно приятной, и подхожу к зеркалу. Отражение явно не мое – одолженное взаймы, но определенно мне нравится.
Мягкие русые волны ниспадают на полупрозрачные плечи платья. Юбка, казавшаяся до этого слишком короткой, оказывается приемлемо короткой, хотя это не отменяет дискомфортного чувства чрезмерно голых ног. Я неловко одергиваю ее, чем вызываю смешок у Дары, прилаживающей к своей прическе шпильки, украшенные цветами из бисера. Приходится смириться и оставить юбку в покое.
Теперь я чувствую себя чуть ближе к заявленному формату дежурных улыбок, звона бокалов и светского бомонда. Пара черных лодочек, услужливо всученных мне Дарой, – тому подтверждение.
— У тебя весь гардероб заточен под светские мероприятия? — спрашиваю я, вопросительно оглядывая удлиненный пиджак подруги.
— Поверь мне, это лишь малая его часть.
— Жадность есть неумеренная любовь к обладанию, а значит, является грехом, — патетически изрекаю я, вспоминая сегодняшнюю пару по философии.
— Приписаны мне прочно все пороки и все из существующих грехов[8].
Я выгибаю бровь и смотрю с недоумением.
— Это Евтушенко, — добавляет она и тут же машет рукой, имея в виду «проехали». — Поживешь с моим братцем с мое – еще не такого нахватаешься. У нас дома то Довлатов, то Бродский, то Довлатобродский. Даже если захочешь начать деградировать – ничегошеньки не получится.
Закончив со сборами, мы перемещаемся в гостиную, где и находим Стаса. Повисшую драматичную паузу он нарушает первым:
— Нифигасе…
Выходит многозначительно, и мне становится понятно, что он попал в радиус поражения женских чар.
— А может, ну эту выставку и сразу в клуб?
— Стас.
— Ладно-ладно, — примирительно произносит он. — Давайте ножками топ-топ. Чем раньше попадем на выставку, тем раньше переместимся в клуб.
Его азарт понятен. Однако я все же надеюсь, что стрелы Амура, попавшие в сердце Стаса, мне примерещились. Так или иначе, в клубе ассортимент должен расшириться с единственно возможного варианта до опционального.
Подгоняемая этими мыслями, я выхожу из квартиры вслед за ребятами, еще не догадываясь о том, что злополучное платье и стрелы Амура будут меньшей из всех проблем, которые принесет этот вечер.