— Даже если все так. Тебе-то что с того? Какая твоя выгода?
— Никакая. Можешь считать, что я своего рода проводник. Мы с тобой не единственные. Я знаю кучу людей, которые так же, как и мы с тобой проиграли в генетической лотерее. И каждый из них испытывал все то, через что проходишь сейчас ты. Страх, непонимание, мысли о потере рассудка. Все пять стадий, где на последней зачастую случается принятие препаратов для лечения шизофрении, — он демонстративно делает паузу, давая мне оценить благородность его жеста. — В такие моменты очень помогает иметь под собой точку опоры, чтобы окончательно не двинуться.
Видимо, я уже потихоньку ближусь к этому, потому что мысль о том, чтобы довериться Артёму, уже не кажется такой сумасбродной.
— Допустим, я тебе поверю, — аккуратно начинаю я. — Это не дает ответа на мой вопрос. Почему ты был там? В моем сне.
— Сон означает лишь то, что ты о нем думаешь, — повторяется он. — Обычно, чтобы попасть в чужой сон, требуется изначально находиться в одной локации с тем, в чье сновидение необходимо проникнуть, но это не обязательно, если ты осознанно фиксируешься на определенном человеке. Это довольно сложно, но осуществимо. Не всем удается овладеть подобным, так что ты в своем роде особенная. Многие годами осваивают данную технику, а ты добилась этого неосознанно.
В мою честь раздаются сдержанные аплодисменты.
Мысль о том, что мое подсознание неосознанно фиксируется на Артёме, доставляет дискомфорт, но еще больший дискомфорт мне доставляет мысль о том, что все происходящее похоже на какой-то бред воспаленного рассудка.
В конце концов, я выдаю единственное, что приходит в голову:
— Кажется, я уже схожу с ума.
Он понимающе кивает.
— Я знаю. Позволь помочь.
— Как?
Вместо ответа он берет меня за руку. Пальцы у него при этом холодные. Это прикосновение возвращает меня в реальность, где мы стоим возле камина, а вокруг нас гудит и шумит толпа. Среди этой суеты я замечаю многозначительный взгляд Дары, какой бросают обычно в адрес тех, кто держится за руки, сплетясь пальцами. Она смотрит на нас, затем ехидно улыбается и понимающе кивает. В глазах подруги моя личная жизнь, наконец, пошла в гору. Кажется, мне предстоит объясниться…
Ведо́мая его рукой, я следую за художником с верой слепца. Мы движемся сквозь толпу, зал сменяется за залом, после третьего я перестаю понимать, где мы находимся. Наконец, мы оказываемся в пустом просторном помещении со множеством деревянных резных колонн.
Картин здесь нет. Весь зал заставлен ровными рядами стульев. С другого конца помещения на меня смотрит тяжелая портьера из темной ткани, поверх которой растянут белоснежный экран.
— Ну и зачем мы здесь?
— Увидишь, — говорит он и старомодным жестом предлагает мне локоть.
Мы движемся вдоль рядов и занимаем места в середине. Одновременно с этим металлический голос, усиленный динамиками, возвещает о том, что аукцион начнется через пару минут.
— Твои работы и здесь выставляются?
— Не мои, — произносит он и протягивает мне рекламный буклет.
Руки, тянущиеся из тьмы. Руки, обвитые нитями, словно у марионетки. Руки, покрытые черной краской. Руки, руки и снова руки. Люди, изображенные с подтеком краски вместо лиц, с головой глиняного голема, с чернильным облаком на том месте, где должна была располагаться область глазниц.
Мой взгляд задерживается на последнем изображении. Там, где человеческий череп венчают рога. Я вглядываюсь в него, чувствуя как спина покрывается липкой испариной от ощущения вторжения ночного кошмара на территорию моей реальности. Ведомая странным порывом, я провожу пальцами по напечатанному изображению. Глянец печати приятно скользит под пальцами.
Это мрак. Тьма. Хтонь. Каждый мазок выполнен с особой щепетильностью, будто бы эта картина далась художнику с особым трудом. Рисовать такое – подписываться под собственным диагнозом разлада души с разумом.