К горлу подкатывает кислый ком тошноты. Кажется, от всего увиденного мне становится дурно.
— Чьи это работы? — спрашиваю я не своим голосом, хотя уже заранее догадываюсь, что сейчас услышу.
— Это работы твоего брата.
[8] Евгений Евтушенко, «В погоне за дешевой популярностью» (1957 г.)
[9] Хариты - дочери Зевса, богини веселья и радости жизни в древнегреческой мифологии
5. Морок-посмертие
Кажется, я выпала из реальности.
Лицо собеседника напротив выжидательно вглядывается в мое. Встревоженно и цепко. На мгновение мне даже кажется, что он единственный, кто мог сообщить мне о том, что наше помешательство является семейным и при этом ни на секунду не измениться в лице. Непрошибаемая твердолобость.
Вероятно, я молчу слишком долго. Патологически долго.
Похоже, что от всего услышанного и увиденного за этот вечер меня не на шутку заклинило. Мозг встал намертво, отказываясь принимать хоть крупицу новой информации. Внутренняя составляющая зависла без шансов на перезагрузку, в то время как внешняя отупело уставилась куда-то в тотальнейшее никуда, пока все вокруг наполнялось шумом и гомоном разношерстной толпы, заполняющей зал.
В какой-то момент этот гул перерастает в белый шум. В нем мне чудятся отголоски детства…
Стены, только что пережившие ремонт, умиротворенно наблюдают за спящей квартирой. Тихо. Нигде не горит свет. После дня, полного суеты, эта тишина кажется чем-то несвойственным, чужим, не предвещающим ничего хорошего. В этой темноте, скрадывающей пространство и обезличивающей предметы, очень легко вообразить себе чудовищ, поджидающих повсюду. Стоит только набраться смелости высунуть ногу из-под спасительного одеяла…
Я вслушиваюсь в немое безмолвие комнат – ответом мне служит тишина. Она нарушается лишь размеренным тиканьем часов, и в этом шорохе секундных стрелок мне чудится размеренная поступь моего чудовища. Это оно. Я точно это знаю. Оно ходит на своих двоих. У него ритмичный шаг. И с каждым шагом оно подходит все ближе и ближе к моей кровати.
Томительное чувство неизвестности пугает. Я не знаю, зачем оно здесь, и стараюсь не думать об этом, не додумывать: воображение уже накидывает многочисленные образы – каждый страшнее предыдущего. Я боязливо зажмуриваюсь, зарываюсь глубже в одеяло и сжимаю в кулачки маленькие потные от ужаса ладошки. Не знаю, как долго так лежу, но в тот момент, когда от страха начинают неметь пальцы, я чувствую (а может, мне лишь кажется, что чувствую), как оно дотрагивается своим дыханием до волос на моем затылке.
Не выдержав, я резко оборачиваюсь, распахивая глаза. В ответ из самого темного угла комнаты на меня смотрят два светящихся глаза. Я подрываюсь на кровати; глаза застит мутная пелена слез, рот открывается в немом крике, горло сковывает спазмом. Меня бьет крупной дрожью, слезы струятся по лицу. Страх овладевает мной, парализует, поглощает. Мгновение спустя, вновь овладев собственным голосом, воздух прорезает надсадный крик.
В соседней комнате это явно услышали. Не могли не. Слышится щелчок коридорного выключателя. Стаккато шагов сменяется шарканьем отворившейся двери, а затем в желтом от света лампочки проеме возникает силуэт брата. Весь взъерошенный ото сна, он выглядит совсем домашним.
Спустя несколько тревожных секунд я оказываюсь крепко стиснута в мальчишеских объятиях. В ноздри немедленно ударяет запах цитрусовых и бергамота.
— Опять кошмары, да? — он бормочет мне куда-то в макушку.
Теплое размеренное дыхание щекочет мне шею. Я цепляюсь пальцами за материал его растянутой домашней футболки, осторожно выглядывая из-за его плеча.
Из угла комнаты на меня смотрят два блестящих кошачьих глаза.
— Ты его так испугалась? — Рус кивает на соседского котяру.
Рыжий наглец вальяжно расположился на стопке сложенных вещей, облюбовав пушистую водолазку, и теперь лениво облизывался, довольный своей шалостью. Должно быть, соседка вновь забыла закрыть дверь, и теперь усатый диверсант, пробравшись в чужую собственность, не только чувствовал себя как дома, но и вел себя соответствующе.
— Я не боюсь глупых котов, — упрямо отвечаю я, поджимая губы. — Рус, тут кто-то был. Кто-то недобрый. Чудовище. Оно прямо к кровати подошло. Дышало тяжело. Хотело вред причинить. Или того хуже…
— Лисёнок, ну кому тут быть? — мягко говорит он, утирая влажные следы слез на моем лице. — Родители в отъезде. Мы с тобой вдвоем тут. Ну-у-у, не считая этого рыжего засранца.