Соседский Маркус, не стерпев такого неподобающего обращения, обиженно мяукнув, сорвался с насиженного места и в три коротких прыжка выскочил за дверь комнаты.
— Не разговаривай со мной так. Я тебе не маленькая глупышка, — сердито говорю я, выпутываясь из братских объятий. — Ненавижу, когда ты так делаешь.
Подняв заплаканные глаза, я сталкиваюсь со смеющимся взглядом напротив.
— Я слышала его так же, как слышу сейчас тебя. Оно было здесь. Я это точно знаю. Ну, почему ты мне не веришь?..
— Потому что мне не может так повезти, чтобы тебя забрала бабайка, — смеясь, говорит он и встает с коротко скрипнувшей кровати.
Фыркнув, я шмыгаю носом и хватаю близлежащую подушку, прицельно швыряя в брата.
— Ауч! — вопит он, потирая подстреленное плечо. — За что?
— За то, что ты дурачина! — не без удовольствия отвечаю я и заворачиваюсь в одеяло, прикидывая, насколько страшно будет вновь остаться одной в комнате. Одиннадцать из десяти.
Страх оказывается сильнее девичьей гордости.
— Ру-ус, — зову я замершего в дверном проеме брата. — Останься сегодня со мной.
Он выдавливает из себя слабую улыбку, отчего на его левой щеке появляется симпатичная ямочка.
— Повезло тебе, что родители в командировке.
Мы оба знаем, что родители не одобряют того, что я не могу засыпать одна, но именно сегодня я не могу следовать их правилам, а Рус не может бросить меня одну. В этом мы заодно.
Он лежит рядом поверх одеяла, лениво смаргивая дрему, изредка ворочаясь, делая все возможное, чтобы не заснуть раньше меня.
— Рус? — мой голос звучит непривычно сипло.
— Чего тебе, Лисёнок?
— А ты чего-нибудь боишься?
— Ничего!
Ответ звучит слишком быстро, а потому не слишком правдоподобно.
— Тогда почему тебе тоже снятся кошмары?
На мгновение он замирает, и в этот момент для нас обоих секунда бежит часом.
— С чего ты взяла?
— А иначе откуда тебе известно про бабаек, — сонно передразниваю я, крепче стискивая его пальцы в своей детской ладошке. Про себя же думаю совсем другое, повторяя, словно молитву:
«Я тебя слышала, чудовище. Я тебя слышала».
Десятилетняя версия меня сменяется мной нынешней. Ошарашенной и напрочь разбитой.
Мысли клубятся и теснятся в голове, ни во что конкретное не облекаясь. Так и роятся шуршащим бесформенным клубком из множественных «почему» и «зачем», растревоженные, словно станция метро в час-пик.
Получается, что Рус видел те же сны, и тех же чудовищ. Из раздела «догадки» моя версия тут же перемещается в раздел «факт». Почему не рассказал никому? Родителям, понятное дело, но мне?..
От чувства накатившей обиды в груди мгновенно становится тяжело и тесно, а перед глазами возникает мутная поволока слез. В моем головном кэше не черное и белое, а полутона и оттенки серого. Там, где кошмары очерняли память страхом, там же Руслан, охранял мой сон, чтобы никто сторонний не проник и не потревожил.
Детские воспоминания придавливают, вытесняя из груди воздух, лишая способности не то что думать, даже дышать; воздух вокруг делается тяжелее свинца, и с каждой секундой становится только хуже.
Я привыкла считать, что мы с братом были близки. Несмотря на разницу в шесть лет, братосестринские перепалки и нелюбовь к родному дому, в котором количество ссор порой затмевало количество любви, мне казалось, что мы с ним, если не заодно, то хотя бы не против друг друга. И вот мы как будто на одной стороне, но именно «как будто», потому что самый главный свой секрет Руслан, так и не смог мне доверить. И что-то мне подсказывает, что именно из-за этого «не смог» он и пропал…
— Нам пора. — говорит откуда-то сбоку Артём. Я вздрагиваю и только теперь чувствую, что по щекам извилисто текут горячие едкие слезы. — Аукцион вот-вот начнется. Здесь становится слишком шумно для того, чтобы говорить. А поговорить нам предстоит о многом…
Он встает первым. Руку на этот раз не предлагает, хотя как раз в этом случае она была бы очень кстати; в собственной способности держаться вертикально я отнюдь не уверена. Я судорожно вздыхаю и быстро утираю слезы.
Артём тем временем уже почти достиг конца зала, так что все, что мне остается – догонять.
Лодочки предательски трут ноги. Возможно, все же стоило пойти на хитрость и сторговаться с Дарой хотя бы на удобную обувь. Теперь же приходится терпеть эту ноющую боль, возникающую при каждом шаге сродни Дантову кругу[10]. Начинаю понимать Ахиллеса; к концу вечера от моего сухожилия явно не останется ни-че-го. Эх, сейчас бы кеды, ну или хотя бы пластырчик, мечтательно проносится в моих мыслях и тут же растворяется. Похоже, хромой фламинго – мое тотемное животное.