Прогноз погоды снова подкачал. Гроза, обещанная еще в полдень, наконец добралась до забытого Богом поселка под названием Морское, и теперь всеми силами старалась задержаться тут на подольше.
Ветошь ритмично исчезает в канале ствола. Узловатые пальцы мужчины втягивают и вытягивают ткань, дергая за прочную капроновую нить. С кресла, где сидит мальчик не видно выражения его лица, но если бы он мог видеть, то заметил бы сосредоточенный взгляд карих глаз и две глубокие морщины на переносице.
Все происходящее больше напоминает ему приготовления в летнем лагере к вызову нечисти вроде пиковой дамы или бабки матершинницы. Многочисленные свечи, многие из которых оплавились до состояния восковых луж, украшают все горизонтальные поверхности в доме, деду же с его вычерченным пламенем свечей резким профилем достается роль злого волшебника, призывающего бурю.
— Зачем ты чистишь его? — повторяет он еще раз для верности.
— Затем, что вещи любят внимание, — дед поднимает глаза, неохотно отрываясь от своего занятия. Свет смещается; тень от потертого ворота льняной рубашки более не скрывает шрам, тянущийся через всю шею. Теперь он похож не столько на злого волшебника, сколько на Почти Безголового Ника.
— Какой в этом смысл, если ты все равно из него больше не стреляешь?
Любопытство пересиливает осторожность. Мальчик подается вперед – он едва ли что-то знает о мужчине, сидящем перед ним, – и едва ли может его разговорить. Обычно слишком активные расспросы о прошлом не приводят ни к чему, кроме ответного раздражения и злости. В такие моменты мальчику кажется, что тот и вовсе не имеет никаких воспоминаний. Поэтому зачастую в разгулявшемся детском воображении вырисовывается исполинский палец, который жмет на кнопку быстрой перемотки дедовской жизни, превращая ту в череду несвязных картинок, приводящей мужчину к текущему моменту.
— Смысл в заботе, Артём, понимаешь?
Пройдясь в последний раз масляной губкой по курку, он кладет маузер на расстеленную на столе тряпку. Новомодная микрофибра неонового оттенка мгновенно вступает в конфликт эпох с достоянием красной армии.
— Сначала оружие заботится о тебе, а потом ты о нем. Ты же не хочешь, чтобы пистолет подвел тебя в самый неподходящий момент?
Сама мысль о том, чтобы взять в руку оружие не столько неприятна, сколько страшна. Пожалуй, даже страшнее того взгляда, которым его может наделить дед, услышав ответ. Клеймо NS на курке, гладкость ореховых щечек и дуло, направленное в его сторону. «Что угодно только не стрелять», — думает Артём, сжимая в кулаки потеющие от волнения ладошки.
— Я вообще не хочу ни по кому стрелять.
Мужчина тихо смеется, и дрожащие блики свечей на стенах смеются вместе с ним.
— Тебе и не придется, — поднимаясь с кресла, он берет со стола маузер лишь для того, чтобы спрятать его в коробку, прикрытую кипой старых газет. — Но кто-то должен будет заботиться о нем после меня, — говорит он. — Ты ведь справишься, да?
Кажется, в воздухе снова пахнет мелиссой.
Артём гонит от себя воспоминания прочь. Поежившись, плотнее запахивает куртку и ступает на деревянный настил. Доска предательски скрипит под весом его тела. Проходит несколько мучительных секунд, прежде чем потревоженная тишина воцаряется вновь.
Нехотя он вынужден признать, что такое аудиосопровождение его вполне устраивает. Меньше всего ему сейчас хочется столкнуться с кем-то живым. Еще меньше хочется разговаривать с этим кем-то.
В воздухе неуловимо что-то меняется. Что-то не так. Чувство невнятной тревоги, возникшее из ниоткуда, быстро становится из эфемерного вполне ощутимым. Любые изменения в его реальности откликаются теплом амулета, висящего на шее. Он прикупил его – прощальный подарок на развал его отношений с Кёнигом – неосознанно на сувенирной барахолке, что была забита до отказа всякой ерундой, обладающей особой привлекательностью в глазах туристов (янтарь, винтажного вида колбочки, больше напоминающие предметы гордости средневекового алхимика и самодельные куклы пакостливого Вигта, заросшего мужичка с огромным пузом и толстым березовым суком в руках).
Кажется, впервые в жизни сентиментальность сработала на него, а не против. Убийственная тяга к символам во сне работала не хуже, чем самая заправская сигнализация, которая мгновенно переходила от превентивных мер к карательным.