В тот момент, когда поспевать за быстрым шагом художника становится невыносимо больно, я решаюсь спросить то единственное, что занимает мой мозг последние несколько минут:
— Почему сейчас? — мой вопрос настигает его прямую, словно доска, спину уже на лестнице. Он останавливается ровно посередине. — Я вижу кошмары с детства, а ты приходишь сейчас и начинаешь вываливать на меня эту свою правду в надежде, что я так просто тут же последую за тобой, потому что у тебя внешность, которой хочется доверять?
Он разворачивается ко мне и смотрит с неприсущим ему разгорающимся любопытством.
— Внешность, которой хочется доверять?
— Не передергивай.
Артём несколько секунд молчит, и только когда проходящая мимо парочка скрывается из виду, я понимаю, что он не колебался, а тянул время.
— Я неплохо разбираюсь в людях, — вкрадчиво говорит он с интонацией Гамельнского крысолова[11]. — И, насколько могу судить, ты очень похожа на брата. Такая же упрямая, любопытная и вечно ищешь приключения себе на одно место. Ты чертовски хочешь докопаться до правды, и в этом мои интересы пересекаются с твоими. Поэтому я считаю крайне полезным для нас обоих, если мы будем действовать сообща. — Мне хочется спросить, в чем же заключаются его «интересы», но он тут же прерывает меня, стоит только открыть рот. — Но я перестану находить это полезным, если ты будешь столь болтлива. Ты вроде уже не маленькая, а вопросов задаешь, будто ребенок в возрасте «почемучки». Я понимаю, что терпение – это не свойственная тебе черта, но прошу, не истощай запас моего, — последнее прозвучало скорее предостерегающе, чем недовольно. — Пока мы с тобой ведем беседы из пустого в порожнее, вокруг пропадают люди, а по Москве разгуливают тени, и все это берет начало в точке отсчета, коей является пропажа Руслана.
При упоминании теней я смолкаю. Вряд ли мой очередной вопрос будет удостоен ответом. Скорее лишний раз подействует ему на нервы.
Атмосфера таинственности на уровне. Еще одно качество в копилку характеристики Артёма. Вот же твердолобый, заносчивый придурок.
От былой растерянности не осталось и следа. На смену ей пришла застилающая разум, но вполне справедливая злость.
Рассказывать городские байки – это одно, но использовать Руслана как способ манипулирования, чтобы я поверила во всю эту ересь… Это уже чересчур.
Все происходящее похоже на какой-то бред. Мы, два взрослых человека, в самом деле на полном серьезе обсуждаем сны и существование мифических бабаек. Ущипните меня кто-нибудь…
Пожалуй, вся эта загадочность и недосказанность мне за сегодня уже порядком надоели. Надоели ровно настолько, чтобы собрать остатки гордости и собственного достоинства, послать его к черту, развернуться и убраться отсюда в сторону всего нормального: друзей, ночного клуба и, возможно, еще одного бокала шампанского. Нет, лучше трех. Возможно тогда, убаюкивающие волны пузырькового веселья сгладят все углы этого сумасбродного дня.
К черту.
Среди обрывочных мыслей я нахожу единственную подходящую. Собраться с силами и уйти прямо сейчас на счет раз, два, три. Уйти, прежде чем моих ушей коснется очередной бред, который вызовет желание поспорить и, не дай Бог, на мгновение поверить. Я дохожу про себя только до двойки, когда произношу:
— Хватит.
— Что, прости?
— С меня хватит. — Мои слова наотмашь хлещут его по щеке. — Потеря Руслана обошлась слишком дорого моей семье. А теперь появляешься ты и хочешь разворошить весь этот ворох похороненных проблем, из-за того, что его пропажа – это не единичный случай, и что она связана с какой-то нечистью. Сам-то себя слышишь? Еще скажи, что я в жуткой опасности…
Артём перебивает меня в очередной раз:
— Тени – это не нечисть. Это… — Черт знает что. — Ночные кошмары.
Кадры с дементорами неосознанно возникают в моей голове.
— Caucher mare, — говорит он, чудовищно коверкая грассированную «р». — От французского «давить» и «ночное привидение». Отсюда же берут начало и Мары[12], что славянские, что скандинавские. Это призрак, сущность, если угодно. Она насылает морок и затемняет рассудок.
Он делает несколько больших шагов навстречу и замирает в полуметре. Этого хватает, чтобы до меня донесся колкий аромат его парфюма с привкусом сандала и дубового мха. Если так пахнет амортенция[13], то мне срочно нужно противоядие...
— Мы зовем их тенями, но если вспоминать про гендерный эгалитаризм, то animus олицетворяет мужское начало, а anima – женское. Это латынь, — он пред опережает вопрос. — Иронично, не так ли? То, что именуется жизненным началом, несет с собой конец жизни и смерть души.