В общем, единственным триумфом дипломатии за все время стала бутылка минералки, которую отдала дамочка, прогуливавшаяся в парке с коляской. Дамочку он завоевал юмором. Прямо подошел, встал на одно колено и сказал: «Мадам, давайте обменяемся: вы мне воду, - он указал на бутылку, торчавшую из кармана коляски, - а я вам… цветы с того дерева». Дамочка рассмеялась, спросила сильно ли у него болит голова «с бодуна» (он не понял, что имеется в виду) и отдала задаром. Все. Никаких иных достижений. И это посреди центра западной цивилизации, где кругом навалом еды. Ровно также, как выращенный в неволе зверь, он совершенно не знал, как раздобыть себе пропитание, и глубину своего невежества недооценил.
А сегодня он проснулся в очень странном настроении. Подходящих слов для того, чтобы это чувство назвать, он в своем вокабуляре не находил. Чувство было… плохое. Да, нехорошее чувство… Какое-то распирающее и одновременно сужающее поле зрения, что ли… Как будто его мозг за ночь скачал и установил обновление, и у него вдруг изменился внутренний интерфейс. Он всю жизнь ощущал очень мощный подсознательный запрет не только выказывать признаки плохого настроения, но и внутренне его переживать. Это было как извращение…как трахаться с гусем… Да, примерно одного порядка отклонения… Почему? Потому что раньше поводов находиться в дурном расположении духа у него не было и быть не могло. Ему так всегда говорили. Но, может, сейчас-то, наконец, появилось право проснуться мрачнее тучи? Желудок сводило от голода, опять хотелось пить, и появился кашель, штабель картонных коробок, в который он зарылся на вонючем заднем дворе супермаркета, еле-еле держал тепло, и предстоял еще один бессмысленный весенний день, не ведущий никуда. Разве этого недостаточно, чтобы подрастерять оптимизм и вменявшиеся ему в обязанность бодрость, живость и веселость? Ан, нет! Кто это все с собой сотворил? Делать то, что он сделал, его никто не заставлял, кроме его собственного непомерно раздутого эго.
Несмотря на свою неправомерность, нехорошее чувство росло и ширилось, а кашель из легкого першения в горле превратился в грудной, постепенно спускался вниз. Он чувствовал даже физически, что у него поменялось выражение лица. Он всегда старался ненавязчиво улыбаться, встречаясь взглядом с окружающими. Это было правильно, приятно и соответствовало этикету. Улыбаться нужно надлежащим образом. Мягкая полуулыбка успокаивает людей, широкая и зубастая - как это говорил наставник? - слишком ассертивна, она пытается подавить человека, а этого допускать нельзя. Однако сегодня, когда он умывался холодной водой в туалете торгового центра и протирал кое-как шею, грудь и подмышки мокрыми бумажными полотенцами, чувствуя противные сокращения в желающем вытолкнуть из себя инфекцию горле, он даже немного испугался собственной физиономии в зеркале. Особенно в первую секунду, когда лишь боковым зрением заметил отражение и поймал на себе собственный взгляд… Холодный, злой, сосредоточенный, вперяющийся не пойми во что. Так и хотелось крикнуть: «На что уставился, урод?» Никакой улыбки на этом наводящем оторопь лице и в помине не было.
К вечеру его внутреннее состояние стало еще более причудливым. Во-первых, он почти полностью перестал ощущать голод. То есть, он знал, что голоден и что необходимо принимать меры, чтобы решить проблему. Но голод отступил на задний план перед другим чувством. Впервые он его испытал после того дня, который, как ему говорили, должен был стать одним из самых важных дней в его жизни. На самом деле день этот стал самым отвратительным из всех виденных им дней, только он старался данный факт из сознания вытеснить. А потом “важные” дни стали повторяться, и не думать не получалось. Не получалось не бояться… Впрочем, это сейчас не имеет значение. Главное, что безымянная эмоция, которая его преследовала с самого пробуждения, была точь-в-точь такая же, как тогда. Хотелось рвануть и бежать… за кем-нибудь. Чтобы настигнуть… А что потом? Вообще он довольно сильный…можно ведь… В конце концов без разрешения… Просто отнять и все… Портмоне взять и сбежать… Он ведь еще и быстрый довольно-таки. По правде сказать, никогда не держал в руках ни портмоне, ни электронные карточки… Чудовищные мысли зароились у него в голове, как стая вспугнутых с арбуза ос. Просто вот так подойти к человеку… Сделать это… В потоке сознания опять не находилось подходящего слова, либо слово само по себе было слишком страшно, чтобы произносить его даже в мыслях. Он теперь понимал, что именно этого хочет с момента, когда официально стал «полнофункциональным», как это называли. Однако, если раньше возникали смутные мгновенные вспышки неясных и жутких образов, к одиннадцати часам вечера, когда он добрел до довольно тихого района с многочисленными небольшими скверами, сероватым зданием с колоннадой и надписью Британский Музей, когда прошелся по торговым улицам и с удивлением наткнулся на освещенную неоновой вывеской фабрику по производству латексной одежды, когда втянул в себя все запахи восточных кафе, где посетители шумели на неизвестных ему языках, он точно уже знал, в чем заключалось его стремление. Он невольно провел языком по фарфоровым имплантам, которые стояли на месте удаленных два года назад клыков и до боли закусил пересохшую губу.
Джентльмена в дорогом черном пальто он заприметил издалека и немедля проникся необъяснимой решимостью сделать «это» именно с ним. Он выглядел как… достойный противник, что ли. На кой черт ему сдался «достойный противник»? Требовались карточки, которые он не знал, как активировать, но надеялся, что что-нибудь придумает… А тут уже голод забыт, и в голове одно желание – подраться. Подраться с человеком. И не с кем попало, а чтобы был осанистый самец, в котором все говорит о здоровье и силе. Ему дико хотелось отмудохать здорового, сильного и хорошо одетого человеческого самца, потому что взбурлило что-то невыносимое и злое, даже мстительное в его простуженной груди. Сегодня он ненавидел осанистых, хорошо одетых человеческих самцов той же жгучей ненавистью, что и в достопамятный «самый важный день»… И наверняка, если бы он попросил помочь, этот джентльмен также как и все предыдущие, сделал бы вид, что оглох…
***
Он решил кастет приберечь на крайний случай, если у пацана окажется нож или заточка, поэтому сделал вид, что не замечает, как к нему быстрым шагом подкрадываются сзади. Подпустил совсем близко, уже почувствовал, как шевельнулся воздух от взмаха рук, и тут же резким движением крутанулся, саданул локтем по корпусу. Парень, застигнутый врасплох, охнул, отпрянул, сгибаясь, и схватился за грудину, но уже через пару секунд пришел в себя и вместо того, чтобы рвануть в противоположную сторону, опять ринулся в атаку.
«Упоролся что ли совсем…» - мелькнула мысль, когда пацан примерно его же роста и сходной комплекции, чуть не сбил с ног с силой, которую он отнюдь в подростке не заподозрил. Парня пришлось перехватить за шею, выбить из равновесия и опрокинуть на землю. Он повалился на асфальт, но с необузданной яростью принялся беспорядочно бить и царапаться, извиваться, как огромная мощная рыбина, которую хрен удержишь, пока она размахивает хвостищем, и никакие боевые искусства тебе в борьбе против такой «животной» не помогут. Черт, не хотелось парня калечить, но что-то он уж больно борзый… Удар кастетом по ребрам выбил из парня не дух, как рассчитывалось, а свирепый и абсолютно нечеловеческий рык, перешедший в лютый рев. Валяться по земле тоже не было ни малейшего желания, да только чувак не оставил иного выбора. Получит за это по морде. Он обвалился на неистово, как пойманная пантера или молодой кабанчик, бузившего парня, несколько опасаясь уже за собственную физиономию, и вмазал ему еще и еще раз по корпусу. Клацанье зубов и новый низкий взрык его поразили и разозлили одновременно.