- А они подряд идут? – уточнил юноша.
- А как иначе они могут идти?
- Ну, может, это… условные названия. А с какого момента они начинаются?
- Сёрэн, подумай логически: с момента две тысячи девяносто четыре года назад.
- Я просто давно сомневался, но боялся спрашивать… Я знаю, например, что сначала был катархей, когда не было жизни – четыре с половиной миллиарда лет назад. Потом архей и протерозой… это все в докембрии, он закончился полмиллиарда лет назад, – рассуждал Сёрэн. – А сейчас эон – фанерозой, кайнозойская эра, четвертичный период. Только четвертичный же начался два с половиной миллиона лет назад, а двадцать первый век – всего две тысячи сто лет. Я знаю, как считаются периоды, эры и эоны – по геологическим отложениям, но с двадцать первым веком мне было всегда непонятно. Еще я слышал про двадцатый и девятнадцатый, потому что там жили разные ученые и путешественники. А Жорж Кювье неправильно думал, что после каждого геологического периода все виды вымирают, и вместо них появлялись новые. Вот он в восемнадцатом жил, тогда много было неправильного. Жан Ламарк еще, например, думал, что все живое стремится стать лучше, а сейчас известно, что если более простому организму легче выжить, то он будет деградировать.
Сёрэн выплеснул на господина всю эту информацию и посмотрел на него вопросительно.
- Однако…– Йорн закусил губу. – Тебя этому на уроках учили? – осторожно спросил он.
- Нет, сэр. У нас уроки… Они больше о другом были… – Сёрэн отвел похолодевшие глаза. – Я много смотрел фильмы про природу. Все, что разрешали, пересмотрел. Я даже на планшете фразы выписывал и названия, но там все файлы через сутки автоматически удалялись, поэтому я заучивал. Еще можно было по многу раз смотреть разрешенные фильмы, но Наставнику это почему-то последнее время перестало нравиться.
- А что этому уроду перестало нравиться? – не сдержался Йорн.
- Простите? – Сёрэн, наверное, уже привык к тому, что у господина вырывались периодически грубые слова, но он все равно нервничал от резкого тона.
- «Наставнику» твоему.
- Ему все время что-нибудь не нравится, – промолвил эфеб, а его лицо на мгновение снова исказилось жесткой и критической гримасой, которая не вязалась с его вкрадчивым голосом. – Последний раз… это уже больше двух месяцев назад было… Он подошел и говорит: «Ты чего по третьему заходу пялишься в одно и то же? Может, пойдешь в прачечную, посмотришь, как барабаны у стиральных машин крутятся, если совсем отупел?»
Йорн с удивлением сделал для себя заметку, что впервые в рассказе Сёрэна прозвучала диалогическая речь. Чужой развязный голос, намертво приржавевший к мальчику, вдруг зашипел в его устах, словно призрак, вызванный на спиритическом сеансе.
- А что ты ответил?
- Я сказал, что мне хочется запомнить классификацию металлов. Фильм был очень интересный… Там такую еще таблицу показывали с элементами, и еще про ядерный синтез, но с синтезом мне очень сложно было разобраться.
- И что этот сделал?
- Он взял и удалил фильм, – с неподдельной болью и злой досадой ответил Сёрэн. – Ну и… в общем… – он смолк и отвел взгляд, но Йорн обратил внимание на то, как мальчик нервозно сглотнул, словно у него рот рефлекторно наполнился слюной из-за каких-то воспоминаний. – Он сказал, что хочет проверить, не забыл ли я, как выполнять свои обязанности, а то, если я запомню… менделеев-таблицу, у меня из головы все главные знания вывалятся, потому что там мало места. Мне кажется, это неправда, потому что со мной такого никогда не было, чтобы я запомнил что-то одно, и из-за этого забыл другое. Я бы тогда вообще все начал забывать, потому что я никогда по стольку сразу не узнавал, как сейчас с вами, сэр, и с госпожой Лизбет. Но я все очень хорошо помню, – последние слова произнесены были весьма жестко, и даже ноздри у юного ракшаса хищно раздулись на секунду. – Господин Йорн, как вы считаете, он правду сказал?
- Сёрэн, это гнусная, подлая, низкая ложь, чтобы обесценить твое воистину Ламарковское стремление стать лучше, – рыкнул Йорн.
- Но Ламарк же неправ! – возразил Сёрэн, кажется, испугавшись, что и в документальных фильмах ему солгали.
Йорну опять стало невыносимо тяжело от его взгляда. Господа вроде него, из старой Оксбриджской тусовки, свысока смотрели на упростившийся до нельзя и скатившийся до примитивного развлечения жанр документального кино для широких масс с его непроверенной, непоследовательно, дилетантски и тенденциозно поданной информацией под разжиженным научно-просветительским соусом. А для мальчика телевизор стал единственной школой, окном в космос научной абстракции, не уничтоженным лишь по случайности источником вдохновения – одним словом, Библией для неграмотных и обездоленных. Сёрэн был словно детеныш макаки в хрестоматийных экспериментах Гарри Харлоу, приникший в поисках тепла и жизненного опыта к бездушной стальной конструкции с соской. Может быть, Лизбет намекнуть, чтобы она его приобняла разок-другой? А то пацан знает только, как лапают и мацают, но не обнимают…
Наконец, Йорн заставил себя ответить:
- Относительно трансфигурации овцы в жирафа Ламарк, скорее всего, неправ. Но я сейчас говорю о жаждущем познания разуме. Ламарк жил в такое время, когда человек был заражен идеей совершенства. Это сейчас мы в обществе слабаков-нигилистов, прячущих свою неспособность к высоким устремлениям за ширмой копеечного скепсиса, так сказать. А Жан Батист просто немного перестарался, спроецировав сознательное желание разумного существа стать лучше на историческое развитие популяции неразумных существ. Но ты же – вполне разумное существо, согласись?
- Я не знаю… мне после той ночи противно было даже включать видео… Я попробовал, но у меня было постоянное чувство, что Наставник стоит за спиной и опять заставит доказывать, что я ничего не забыл из его уроков, поэтому я даже не мог сосредоточиться, бросил все.
- Ур-роков… – процедил Йорн и оскалил правый клык. – Говнюк своего добился.
- У вас нет фильмов? – спросил вдруг Сёрэн с надеждой.
На что Йорн солгал живо и твердо:
- Нет. У меня только книги и лекции. Подберем тебе то, что интересно, из научной литературы. Сёрэн, пойдем уже, а то мы как два дурака: встанем среди дороги и разговоры разговариваем по полчаса. Уже второй раз. Анатомировать твой замысловатый внутренний мир чрезвычайно увлекательно, но надо грести жгутиками.
- Да, конечно, сэр, пойдемте.
Мальчик против ожидания не извинился, а лишь тихо хихикнул. Наверное, можно почитать за хороший знак. Что ему представилось? Эвглена зеленая с жгутиком и глазиком? Йорн тоже усмехнулся и подумал, что для парня надо скачать какой-нибудь школьный тест по естественным наукам, посмотреть, что он усвоил из перепавших ему огрызков. Йорн, кажется, начал постепенно вникать в теоретический базис, который политтехнологи Джека подогнали под эту скверную пародию на образование для рабов. Только они забыли с кем связались – с идеальной машиной анализа и систематизации, а не с инертным мозгом человеческого тинэйджера, у которого большая часть ресурсов уходит на взаимоотношения с самим собой и с себе подобными. Господа не знали Йорна Аланда в семнадцать лет, они не представляли, чем занят мозг ракшаса-подростка, насколько он равнодушен к человеческим страстям и оттого открыт для познавательной деятельности высшего порядка. Впрочем, Йорн признавал, что в плане любви, понимания и бескорыстного интереса к своей персоне он оказался в тот период жизни весьма избалован. Сёрэна всего этого лишили, поэтому он нашел утешение в говорящем ящике.
«Хотя бы кожу не содрали с тебя, и то ладно, есть, с чем работать…» – подумал Йорн.
Он наблюдал, как мальчик нерешительно вошел в воротца Галилейской паперти, чуть вжимая голову в плечи и безотчетно теребя пальцами перекинутый через плечо хвост. Йорну до сих пор было удивительно вообразить, что без искусственного вмешательства у него вместо смоляной гривы с отблесками воронова пера должны быть такие же светлые волосы, идущие по всей длине мелкой волной. На секунду жуткое чувство пробрало от вида Сёрэнова высоко завязанного блестящего хвоста, словно мальчик был свеже-штампованной золотой монетой или архитектурным проектом, отстроенным взамен старого в точном соответствии с оригинальными чертежами, без самоуправства и самодурства, имевших место при первой попытке. Джордж был прав: встреча с двойником – это тяжкое экзистенциальное испытание.